— Буду откровенен с вами. Я вообще считаю: отношениям между администрацией и заключенными следует быть ясными. Вы обязаны точно знать, что вам следует ждать, а в чем ваши надежды неосновательны. Всякая двусмысленность — враг порядка! — последнее слово — Ordnung — заставило его откинуть змеиную головку назад и выпрямиться еще больше. — После битвы на Волге у наших врагов появились некоторые беспочвенные мечтания, хотя все предыдущие события с несомненностью доказали: это лето — для большевистской России последнее. И все же — мне известно — даже по лагерю ходят слухи об отступлении немецкой армии на Востоке. Действительно, на некоторых участках войска отошли назад из стратегических соображений. Но чтоб вы поняли смысл этой стратегии и перестали слушать еще не выявленных агитаторов, я решил вам прочесть кое-что из частного письма, адресованного моей жене фрау Эльзе ее братом, офицером вермахта…
Ропот удивления раздался в колонне, когда перевели последнюю фразу, — Чемберлен прервал его, лишь слегка повысив голос:
— Я делаю это не из доверия к вам, а для того, чтобы вы поняли: всякое сопротивление лагерному режиму — патология, а саботаж — худший вид бешенства. Отныне за малейшее подозрение в нем — расстрел на месте… Я это делаю, полагая так же, что частный характер письма лучше воздействует на ваш славянский склад, которому больше свойственно воображение, чем способность к логическим выводам. Именно воображение приведет вас к активной борьбе за производительный труд. Люди должны стать тем, чем им прикажут быть… Я говорю о людях! К заключенным сказанное относится вдвойне…
Тошно было смотреть на его плоскую фигуру, и я, помню, подумал еще: «Он, наверное, хладнокровный, вроде жабы, — как он терпит на солнцепеке в черном своем мундире?..»
И вдруг рапортфюрер быстро прошагал — прямо ко мне! — и выкрикнул:
— Ты понял это?.. Ты! На кого ты оглядываешься? Или ты думаешь, что, перебравшись сюда из лесной зондеркоманды, избавился от наказания?
У меня горло перехватило, и я едва смог выкрикнуть:
— Так точно! Понял, господин рапортфюрер!
Он поглядел на меня внимательно, глазки у него были выпуклые, ярко-коричневые, как бы вставные. И медленно отошел обратно.
Лео — он стоял рядом — незаметно пожал мою руку…
Но письмо-то действительно стоило того, чтобы его послушать. Чемберлен выкрикивал фразы лающим голосом, никак не рассчитанным на интимную интонацию написанного фрау Эльзе, и это, наверное, было бы смешно, если бы не смысл слов:
«Дорогая Эльза! Я опять на передовой, а она проходит через центр большого города. Но это уже не город, а груда развалин. Справа, слеза, сзади нас высоко поднимаются взрывы. Фабрики сравниваются с землей. Огонь не берет только печи, — множество черных кирпичных труб, в сумерках они выглядят как лес из камней. Впрочем, сумерек почти не бывает: пожары превращают ночь в день. Мосты и железные дороги, школы и громадная карусель в местном парке — все летит в воздух. Главное, хорошо организовать взрыв, и тогда самое большое здание попросту рассыпается. Поверь мне, таких разрушений англичане никакими бомбами добиться не в состоянии.
Я пишу тебе об этом, потому что ты, сестра офицера немецкой армии, должна хорошо представлять себе наши цели и средства в великой борьбе. Выжегшая земля, которую мы оставляем за собой, действует устрашающе. Даже если мы отойдем до границы, чего, конечно, не случится, то у русских на всем пространстве от Волги до Бреста не будет ни одного города, ни одного села. А уж этого-то они наверняка не выдержат…»
Чемберлен помолчал, оглядев нас. Слышно было, как под бугром, в какой-то водомоине всплескивает река.
«Да, здесь господствует тотальная война в высшем ее совершенстве! — воскликнул с истеричною театральностью рапортфюрер, и теперь уже голос его стал напоминать скорее вой, а не лай. Не иначе, слова письма воспаляли воображение Чемберлена. — Это нечто невиданное в мировой истории! Как только на Востоке закончится борьба, что уже не за горами, все остальное — детская игра. Омывшись в крови большевистского дракона, мы, как легендарный Зигфрид, станем неуязвимы.
О моем здоровье, милая Эльза, прошу не беспокоиться. Для всего этого хватит времени, когда мир будет завоеван. Будь мужественна, не бойся налетов, не думаю, чтоб наш городок начали бомбить. И поверь мне, несравнимо хуже, когда враг находится в твоей собственной стране непосредственно. Великое счастье немцев, что больше никогда не коснется чужая нога нашей территории. Зато мы пройдем через весь мир, хотя это не всегда весело. Гражданское население здесь не имеет выхода. Без крови они должны голодать и мерзнуть, обречены на вымирание, что само по себе справедливо. Мы им ничем не должны помогать.
Обнимаю тебя, дорогая сестра. Передай Герхарду, что…» — рапортфюрер споткнулся и буркнул недовольно: — Ну, дальше — не для вас… Вы слышали? Разрешаю задать вопросы!
— Merde![10] — явственно выговорил рядом со мною Лео.
— Что? — опросил я шепотом.
Он молчал, только глаза его, сузившись, стали темными-темными.
