Второй, за углом, — он совсем уже заплетал языком — поддержал шутку:
— Верно!.. Стой, Генрих! Антилоп мы еще не стреляли, стой!.. Сейчас я ее… это будет прелестная охота!..
Грохнул выстрел. И одна из кошек, перевернувшись в воздухе, шмякнулась о железо на другой стороне крыши и протарахтела коротко вниз. А вторая — в немыслимом каком-то прыжке, вытянувшись в линию, метров за пять, не меньше — прыгнула на соседний дом и исчезла…
Лео опять помолчал и выговорил с трудом:
— А эти… за углом… эти еще долго хохотали, невнятно булькая словами. И я ждал: они сейчас завернут за угол, увидят меня и продолжат охоту… Спина моя, прижавшаяся к ребристой двери, ныла от боли и была липкой от пота. Я понял, что это — страх, и стал противен сам себе, но ничего не мог поделать: мне действительно было страшно. Может быть, первый раз в жизни.
— Внимание, Карл! — наконец выкрикнул первый, более трезвый. — Вон там еще антилопы!.. Нет, это зебра!
— Вперед! — рявкнул Карл, и они затопали сапогами прочь.
А я — не знаю, кого я больше ненавидел в ту секунду: их, себя? — я выскочил из своего укрытия и тоже побежал по улице. Но не прятаться, нет! Наверное, это был какой-то нервный шок — я как взбешенный бык метался от двери к двери, только ярил меня не красный, а белый цвет: я срывал тряпицы, привязанные к ручкам, и, кажется, вопил во весь голос:
— Я вам объявляю войну! Сволочи! Дорифоры! Я сам объявляю войну! Я!..
Лео опять замолчал надолго. И лишь успокоившись, проговорил насмешливо:
— Вот и вся моя биография, curriculum vitae, как писали римские авторы.
— Как это вся?
— Дальше не так интересно: дальше началась просто работа, не без риска, конечно, не без приключений, но это была работа, понимаешь?.. Сперва помогал переправляться за рубеж еврейским семьям — сорок три семьи на моем счету. Потом переправлял из-за рубежа оружие. Но попался-то я не на этом. Глупо попался. Не из-за себя. Но именно поэтому я не должен тебе рассказывать, как оно было… В отеле «Мажестик», близ плац Этуаль, на улице Соссэ — там теперь гестапо, там меня отработали, как вора на ярмарке. Ну, а оттуда — сюда… Но вот что странно для меня до сих пор: когда я вспоминаю деревенского мэра, старичка в поезде и эту, — он усмехнулся, — охоту на антилоп, и белые тряпочки на дверных ручках, — вот что странно, если подумать серьезно. Россия-то мне не принадлежала никогда — ведь так? — хотя бы потому, что я и знал ее только из вторых рук. А я? Разве я, апатрид, родившийся посреди моря, в нейтральных водах, принадлежу ей? Какая связь между нами?.. Я понимаю, — с какою-то даже досадой проговорил он, — предки, воспитание, книги, все это так! Я понимаю. Но все же этого мало… Как бы тебе объяснить?.. Вот у меня даже зрительного представления о ней нету — эти дремучие леса, о которых ты говоришь… Но ведь я их не вижу! И вдруг — такой взрыв! Ну, не удивительно ли? Я же всегда был такой уравновешенный — ты же видишь сам… Есть в этом нечто загадочное, не так ли?
— Не думаю, — ответил я. — И может, дело здесь совсем не в том, русский ты, француз или еще кто… В чем-то большем.
— Ты это серьезно? — спросил с недоверием Лео.
— Вполне.
— А в чем же?
— Но ты сам мне это давным-давно объяснил. И не только словами.
Он рассмеялся.
— Пожалуй… А все же кто знает! Разве тебе иногда не кажется загадочным самое простое? В самом простом и есть всего больше загадок. И хорошо, что так, а не иначе…
Мы замолчали, думая каждый о своем. И больше уж ни о чем не говорили в ту ночь. Теперь я жалею об этом.
Я напрасно думал, что Чемберлен не запомнил меня.
На следующий день, как раз перед обедом рапортфюрер появился на лесопилке, поднялся на свой бугор, но повернулся спиной к реке и приказал построить всех, кто работал тут.
С неделю назад погоду переломило. Прежде времени установилась жара, а сегодня, с самой зари особенная, тяжкая духота растеклась в воздухе. В строю, когда нас сгрудили перед бугром, она казалась совсем непереносной. И солнце било прямо в глаза, тело мгновенно стало клеклым, а мы еще мучились ожиданием — привезут ли обед сюда или опять придется терпеть до вечера, — трудно было стоять, не двигаясь.
А Чемберлен разглагольствовал:
— Вас здесь девяносто процентов русских. И видимо, не случайно так резко снизилась за последний месяц производительность пилорам. Если с сегодняшнего дня вы не поднимете выработку, я расценю это как саботаж…
Он подождал, пока все это переведет холуй, какой-то учителишко с Украины, и заговорил опять, никак не окрашивая слова, лишь чуть-чуть, механически взлаивая на окончаниях фраз, — видно, плоской его грудной клетке не хватало дыхания.
