Корней Мартынович был в ударе, с увлечением пояснял Михаилу Дмитриевичу — глядите-ка вот, — даже посредине поля, далеко от защитки, глубина снегового покрова вполне приличная — двадцать два, двадцать пять сантиметров, — местами и того более! Но что творится у наших ближайших соседей — глаза бы не глядели! — на озимых сплошь и рядом проплешины. Пшеница вымерзла на тридцать процентов, — пересевай яровыми, затрачивайся, — плакали денежки, плакал труд колхозников! Зябь, и говорить нечего, еле-еле припорошена, снегозадержание не проводится, значит, весенний сев пойдет по иссушенной почве…
Председателю можно было бы не распространяться с таким усердием, в секретаре обкома жил не менее страстный и знающий земледелец. Михаила Дмитриевича отрадно впечатлял даже сам
— Чувствуете? — втягивал носом воздух Корней Мартынович, имея в виду аромат навоза, веющий в легком морозце над ослепительной белизной сугробов. — Особенно конский… Но он у нас буквально на вес золота — только на парники.
— Разделяю ваши восторги, Корней Мартынович.
И показал хозяин доброму гостю широко развернутое строительство. И не отказался Михаил Дмитриевич пообедать на дому у Корнея Мартыновича. За столом, разумеется, протекала беседа, обходящая угловатую гореловскую злобу дня. Говорили о хлебопашестве вообще, о неиссякаемых проблемах повышения плодородия русской земли, об укреплении контактов человека с природой…
Из Горелого Строев проехал в Верхокленово и под свежим впечатлением от встречи с Костожоговым высказал Федору Прокофьевичу Мочалову высокую похвалу гореловским делам и порядкам, отдав твердую дань признания и уважения самому гореловскому, как выразился Строев, «золотоискателю».
— Если бы все председатели умели вот так дотошно руководить хозяйствами, то, право, наша деревня уже вплотную экономически подступила бы к порогу коммунизма. Я выделяю пока что одну сторону дела — экономическую…
— Мне бы не хотелось разочаровывать вас, Михаил Дмитриевич, — возразил Мочалов, — но вот ведь какая вещь… Этот закоренелый упрямец прямо-таки помешался на чуждой для нашего общества «идее свободного рынка»! А подите втолкуйте ему. Бесполезное занятие, только нервы себе расстроите. Ему разъясняешь: у нас плановое хозяйство, у нас государственное распределение! А он тебе: план планом, а рынок рынком! И пускай, дескать, одно другому не мешает… На этой, в основном, почве и происходят все последние годы столкновения официальной линии райкома с вредным самодурством этого новоявленного «коммерсанта».
— Вы, Федор Прокофьевич, надеюсь, понимаете, видите, что на протяжении вот уже скольких лет наше сельское хозяйство переживает полосу бесконечных перестроек и пертурбаций…
— Думаю, что вижу и понимаю, но…
— Подождемте с нашими «но». Помните, у Ленина… не дословно, а точно в таком смысле: у нас-де ужасно много развелось охотников все перестраивать на всяческий лад, и от этих перестроек получается такое бедствие… Слышите:
Мочалов, напряженно вдумываясь в позицию Строева, медленно наклонил голову.
— Давайте попытаемся взглянуть на нашего «чудака» исторически. Если он хозяйственный деятель огромной силы, весь устремленный к избранной цели, постоянно испытывающий на себе некий пресс, давящий на него… некую железную руку, толкающую его то в одну, то в другую сторону… Какая же
— Реакцию эту мы видим невооруженным глазом, Михаил Дмитриевич. Съежился наш «деятель», сжался он весь в комок и колючками ядовитыми весь покрылся… Стал совершенно непрошибаемым. Ладно, пусть виноваты мы, — даем и навязываем такие и сякие рекомендации, мы ошибаемся, затем поправляемся, разбиваем в кровь свои физиономии, умываемся, и снова, и снова, засучив рукава — в бой!.. Мы-то не сжимаемся в комок, не окаменеваем! Мы строим и тут же учимся. Учимся на собственных промахах и горьких, порой, ошибках. Нас-то ведь никто не жалеет. С нас
Строев прочел: