На рассвете полностью

«Необходимость отстранения Костожогова от руководства колхозом диктуется тем, что этот человек, в прошлом весьма активный, передовой товарищ в колхозном строительстве, в последнее время закоснел в убеждении, будто он всегда во всем прав и непогрешим, чем и закрыл себя наглухо для восприятия уроков, преподносимых жизнью. А жизнь меняется, требует более гибких, более совершенных методов управления хозяйством, более чуткого, гуманного обращения с тружениками. Костожогов действует уже почти что бездумно, а притом весьма решительно, как автомат! Его упрямая воля стала как бы механической, грубо прямолинейной. Это — фанатик. А такое качество никак не может уживаться с духом демократии. Костожогов не может быть руководителем колхоза в современных условиях, он не состоятелен с какой угодно точки зрения — экономической, политической и даже чисто нравственной. Снятие его с поста — неизбежная и полезная жертва ради успеха нашего общего дела. Освежится районная атмосфера, легче нам будет проводить все хозяйственно-политические мероприятия…»

— Н-да… Ничего не скажешь, выстраданная мотивировка! — произнес Строев, кладя листок перед Мочаловым. — И вы надеетесь, что она будет убедительна для колхозников? Сомневаюсь… Вы сказали, что в Горелом на каждого свежего человека действует внешняя сторона. Позвольте, что значит — внешняя? Если я вижу своими глазами, что ваш «чудак» Корней Мартынович, почуяв великую угрозу над своей головой, не впал в бездеятельное уныние, а напротив, развил бурную деятельность…

— Секундочку! — перебил Мочалов. — О какой угрозе над его головой идет речь? Что, он успел вам нажаловаться?

— Да, признался в доверительной беседе, что вы готовитесь! Почему бы и не пожаловаться? Вопрос быть или не быть у руля для такого человека — это вопрос жизни и смерти. Ну, так мы не договорили насчет внешних впечатлений. Впечатления неотразимые! И что самое ценное, в критических обстоятельствах, этот боец не впал в уныние, повторяю. Он развернул богатое строительство. Там заложили фундаменты под ясли-сад, под баню и под огромное административное здание, где будут размещены правление колхоза, сельсовет, почта, сберкасса. Уже сама идея такого «комбината» говорит не о замкнутости, а о широте общественного кругозора Корнея Мартыновича… Согласитесь! Далее. По главной улице уже прокладывается водопровод и вдоль порядка домов строят капитальную каменную ограду, тоже как бы символизирующую единую цепь, которой связаны все труженики Горелого… От пробуренной в парке артезианской скважины с мощным самоизвержением затевают соорудить фонтаны. Скажете фонтаны — это блажь? Маниловщина? Не скажите, пожалуйста, это далеко не так. Ибо Костожогов отнюдь не Манилов. Его фамилия, — усмехнулся Строев, — своим звучанием напоминает другой тип гоголевских «душ», а именно — некоего дельца-эконома — Костан-жо-гло! Странное сопоставление, правда? Ведь Костожогов в самом деле «понахватался» кое-чего из опыта иностранных фермеров. Он с упоением мне рассказывал, что там у них отлично налажено, что нам следовало бы перенимать.

— Костожогов он самый настоящий. Никакой не западный. А что понахватался, то действительно, только не того, что нам нужно. Я слышал от стариков историю фамилии. Там не мало однофамильцев. Все они первоначально писались от слова костер. Лесная была сторона, пашню отвоевывали путем вырубок и сжигания сучьев, пеньков… Очевидно, костры пылали в нашем краю повсюду.

— Ого! Вот как! — удивился Строев. — Это еще краше Кос-тро-жогов. Жаль, что буква «р» выпала. Со смыслом было б в полном порядке. Он же и теперь кочегар возле большого костра…

— Того-то и дымищу распустил на весь район, не продыхнуть…

— Вот мы как образно с вами заговорили, Федор Прокофьевич, — мне очень нравятся люди с незасушенной фантазией. Отдаю вам должное. Вернемся к фонтанам еще разок. Это не только фантазия через край, это живые дела в селе Горелом фонтанируют! Отнюдь не слова, как у любителей болтовни, а дела, дела, дорогой Федор Прокофьевич. Почему вы на это другими глазами смотрите.

Мочалов не смутился.

— И все-таки разрешите мне возразить. Вот какими глазами я смотрю на ту же самую картину. Пополнив закрома свежим зерном, а банковский счет новыми сотнями тысяч от проданного по комиссионным ценам зерна и крупы, Костожогов выдал на трудодень колхозникам по пяти килограммов хлеба и по три рубля деньгами, чего, кстати сказать, не бывало в Горелом даже в самые урожайные годы, когда костожоговский трудодень гремел на всю широкую округу и более скромными мерками, скажем, три кило хлеба, четвертная старыми деньгами.

Нам районные экономисты дали справку: Костожогов грубо нарушил принятую норму отчисления на оплату труда, около семидесяти процентов от общей суммы годового дохода. Неужели и это должно входить ему с рук?!

Прошел еще год, начался следующий…