Просматривая газеты, Михаил Дмитриевич Строев в одном сердитом фельетоне на тему расточительства колхозной собственности, среди фактов, взятых из разных мест, неожиданно дочитался до строк, посвященных — бог ты мой! — нашему Корнею Мартыновичу, — эконому из экономов, бережливцу из бережливцев!
«Богачом слывет председатель колхоза „Ленинский путь“ Верхокленовского производственного управления Костожогов. По его велению в артели ежегодно распределяется на оплату труда до восьмидесяти процентов доходов. Коммунист Костожогов при этом не обижает и самого себя, установив себе не по труду щедрый оклад…»
Строев был в полнейшем недоумении. Особенно его раздражало то, что о прекрасном колхозе села Горелое писалось в одном ряду с такими вот, доведенными до ручки, хозяйствами, где творится черт знает что! — «В колхозе „Развитие“ Н-ской области только за полгода списано шестьдесят три литра водки и на двести тридцать четыре рубля разной закуски для обедов „уполномоченных“ и на „магарычи“. А добрые дяди из артели „Вперед“ израсходовали двадцать четыре литра коньяка, большое количество сала, колбасы, консервов… на „культурные нужды“»!
Рука Строева потянулась к телефону.
— Соедините с первым секретарем Верхокленовского.
Минуту спустя начался разговор:
— Федор Прокофьевич, вы газеты читаете?
— Удивительный вопрос, Михаил Дмитриевич.
— А «фактики» душистые для фельетонов кто там у вас подкидывает? Или помимо вас все это совершается?
— Не могу догадаться, что вы имеете в виду.
— «Ленинский путь» протащили, — об этом не читали, значит?
— Ах, вот вы о чем! Критика правильная. Она может быть полезна для таких крепколобых, как наш Корней Мартынович. Ведь до невозможности завышается в Горелом цена трудодня! А трудодней этих у председателя за год набегает чертова прорва. У нас есть люди, умеющие точно подсчитывать. По их данным, в переводе на чистые деньги так называемая «зарплата» Костожогова достигает четырехсот рублей в месяц…
— Умеющие подсчитывать в чужом кармане слишком самоуверенно заявляют, что такая зарплата у него, оказывается, «не по труду»! Что вы на это скажете?
— Могу только повторить уже известное вам: в Горелом до восьмидесяти процентов годового дохода съедается колхозниками, чего нигде больше не встретите. Мимо такого факта мы спокойно проходить не можем. Полезно, полезно Корнею Мартыновичу получить ощутимый укол центральной прессы! С невысокой трибуны его не проймешь.
— Одно хочу сказать вам, Федор Прокофьевич, — не умеем мы с вами, не научились руководить самородками! Только и способны, прозевав моменты, когда такой человек только-только начинал прихрамывать, оступаться, сворачивать с верной колеи, — тут уж мы давай стараться! — «корчевать сорняк», убирать «старый пень» с дороги. Прискорбный вывод.
— Что же делать-то… раз прозевали… Виноваты. Я более других виноват, очевидно. Не знаю, не знаю, что теперь с ним…
— Вы знаете: снимать, «очищать районную атмосферу». А у меня еще не иссякли надежды на Костожогова. Дело в том, что он — явление противоречивое, потому и каждый, кто с ним познакомится, имеет свой особый взгляд на его дела. Давайте-ка еще устроим одну неторопливую квалифицированную проверку, подошлем в Горелое «свежие глаза». Есть у нас толковый товарищ в сельхозотделе, Братов его фамилия. Вы ему, разумеется, своих мнений и намерений не высказывайте. Пусть самостоятельно разбирается. Доложит нам, мы здесь тогда хорошенько подумаем.
— Пожалуйста, Присылайте. Братова так Братова.
Здесь скоро проляжет асфальтовое шоссе. А пока что по широкому песчаному междулесью виляет маетный путь. Водители, в поисках где поровнее, прорезают все новые и новые колеи. Донельзя изухабив один отрезок, забрасывают его и пробивают очередной замысловатый зигзаг в объезд колдобин.
Наконец, оставив позади расхлюстанную низину, дорога забирает на изволок и становится вовсе нетряской. Видны следы недавней работы грейдера. Лес отступает дальше. Зато по обе стороны пути возникают плотные заборы из трехметровых горбылин с заостренными концами. Над заборами поколыхиваются макушки березок и тополей молодой лесополосы.
Илья Павлович Братов смотрит во все глаза: что это за
Ага, вот в заборе разрыв. Ворота. Мелькнул фронтон кирпичного здания с выложенным белым камнем годом постройки: 1952. И по другую сторону тоже разрыв. Тоже ворота, распахнутые настежь. Успеваешь разглядеть автовесы и въезжающий на них самосвал с кукурузной сечкой из-под комбайна.
Над купами старых ветел неожиданно выплывает высокая водонапорная башня. Красавица! Темно-красная, в тройной узорчатой опояске белокирпичных карнизов. И на ней глазастая цифра: 1953.
Плотина, обсаженная тонкостволыми голенастыми ракитками. Светлая зыбь пруда, окаймленная буйным лозняком, а над кустами подымается ступенчато дружное густолесье. Цепочка зеркально чистых гусей устремилась от берега наискосок — к другому.