На малом фанерном щитке, прибитом к разножке углового столба электролинии по синему фону белилами начертано: «Наш колхоз продаст государству…» и перечисляется столбцом: зерна столько-то, мяса, молока, яиц, шерсти столько-то. И никакого призыва. Будто хозяин выдавил сквозь зубы: «Продать столько-то». Для сведения колхозников…
Прошел Братов возле фонтана, прошел мимо клубных ворот. Вдоль тянущейся дальше новой капитальной ограды. И вот — уступ. Опять каменные ворота, года постройки 1950-го. Облезлая жестяная вывесочка: «Зерновой склад с.-х. артели „Ленинский путь“».
Без хозяина можно ли проходить в ворота?
Кое-что разглядишь и с улицы. Здесь гудят электромоторы, сыто бормочут сложные сортировки. И опять отмечаешь контраст: пустующие улицы села, а тут скопление работающего народа!
Амбары с навесами замыкают бетонированный двор в тесный квадрат. Для выезда порожняком устроены задние ворота, видом попроще главных. Под навесами и посреди двора высятся горы запыленного и уже отработанного зерна, отливающего тускловатым тяжелым золотом.
Хлебный склад — он не сердце ли всего колхоза?
Или грузный его желудок?
Стаи голубей… Вон они и отсюда видны. Олицетворение сытости. Спят на крыше клуба. Им до корма — крылом махнуть. А если лень махать, можно просто на лапках пешком дошлепать.
Девушка в красной шелковой кофточке под серой жакеткой, как снегирь, выталкивает со двора велосипед.
— Вы, случаем, здесь не начальница? — приостанавливает ее Братов.
О, нет, какая она там начальница. Даже и не совсем колхозница. В свое время окончила десятилетку, а теперь уже на четвертом курсе заочного экономического факультета. Летом работает в поле, на свекле, а два дня в неделю — свободна, задания выполняет. Заскочила на склад поинтересоваться, как выглядит хлебный враг — долгоносик… О нем также надо экономистке иметь представление…
— Ну, и как же он выглядит?
— Ой! Совсем мелконький! В лупу надо рассматривать. — Что с ним делают?
— Отвеивают. Сыплется сквозь решета в особый мешок…
— А потом его куда?
— Унесут, наверное, польют керосином, сожгут.
Илья Павлович притворился незнающим. Ему приятно было поговорить с человеком в цветущей молодости, с заочницей. Как она, так и он знали, почему именно в эти дни развернулась решительная война с долгоносиком. Даже до области дошел слух. По многолетнему обычаю Корней Мартынович всякий раз завоевывал
Так-то оно так, но вот случилось неладное, и на душе председателя скверно.
Правда, Корней Мартынович сумел выкрутиться и нынче — ему тотчас удалось намолотить машину свежего зерна и просушить многократным провеиванием, благо на гореловских супесчаных буграх рожь поспевает раньше, чем на черноземах окрестных сел. И снова первая, хотя и горькая, квитанция — у «Ленинского пути». Как первый приз в ежегодных хлебосдаточных «состязаниях»…
…Ломится двор от хлебных заносов, как метельной зимой от крутых сугробов. Вот она, живая наглядная иллюстрация к лекции Костожогова на тему «экономить в большом и малом», которую он однажды прочел на семинаре в районном парткабинете.
«Каждый колхоз должен быть как ячейка полная медом. Наливать надо колхоз до краев…»
Гудят неустанные электромоторы. Сыто бормочут сложные сортировки. Проклятые амбарные долгоносики вытрясаются из зерновой массы и собираются, как положено, в особый мешок. «Пчелы старательно чистят свою „ячейку“».
У Ильи Павловича не было желания подсмеиваться над Корнеем Мартыновичем. От контрастных впечатлений у него начинали кружиться голова. Сможет ли он сделать категорический вывод: надо ли быть Костожогову далее председателем или необходимо скорее освободить от него колхоз?..
…У подъезда будущего правления появился дед. Неопрятная бороденка, волосы «под горшок», заплатанный пиджачишко, заплатанные порты, сапоги каши просят.
Илья Павлович подошел к нему, поздоровался. Приметил — глаза у деда прищуристо-зоркие, с ироническим блеском.
— Сколько вам лет, дедушка?
— Давно на девятый десяток перевалило.
— Бедновато живете? Отчего так плохо одеты?