— Позвольте. Я лучше один похожу. До свидания, будьте здоровы. Это что напротив вас — телятник? С него и начну.
Не тут-то было. Проявив неожиданное проворство, дедок вскочил, поймал Братова за плащ и буквально повис на нем.
— Самоправничать?! Я те приказал: никуда не пойдешь! Вопче, у нас закон: без письменного мандату не приказано пропущать. По тебе, может, ящурная микроба полознет, а ты прешь!
Не желая обострять инцидента, Илья Павлович пробовал мирным путем, шутками отвязаться от цепкого стража. Выручил молоковоз. Он погрузил у телятника на повозку опорожненные фляги, приблизился, изучающе смерил холодным взглядом фигуру гостя, строго спросил:
— Вы — кто?
Удовлетворенный обстоятельным ответом Братова, сказал старику:
— Пусти, дядь Кузьма. Ну, чего ты схватил человека и держишь? А вы, гражданин, не ходите сами собой. Животновода найдите. Давеч видел, где закладают силос, возле кирпичного стоял с мужиками.
Илья Павлович не был уверен, что ему очень нужен животновод. С удовольствием ощутив свободу, поспешил удалиться в противоположный конец городка. Там легонько дымила труба кормокухни, какой-то парень сваливал воз хвороста, и плотник чинил опрокинутую кверху осями телегу.
Эти двое оказались тоже симпатичными, рассудительными людьми. И они с первых слов сообщили незнакомцу, что колхоз, конечно, хороший, но… вот работать в нем скучно!
Это надо же, — как заученное! Как отрепетированное для каждой встречи с новоприезжими!
— Ежели вы с области, то, значит, с проверкою, — это мы понимаем. Извините, конечно. Много наезжают к нам, а все никак порядка не установят.
— Разве вы не знаете Устава: члены колхоза сами решают все свои внутренние дела. Вы одни здесь — хозяева положения.
— Для красного словца только — «хозяева»… — махнул рукой плотник, поплевал в ладони и взялся за топор. Тюкнул раз, другой и опять воткнул в жердину. — Вышняя власть завсегда была самая сильная. А мы тута… все такие, не хуже вон того придурка, с которым вы посиживали на лавочке. Мы вас приметили, — видим, кто-то с начальства…
— Почему — придурка? Кстати, что это за Кузьма, кто он такой?
— Так. Никто.
— А все же, — настаивал Братов. — Интересно знать, с кем же я, как говорите, посиживал?
— На кой он вам сдался! Либо и так не видите. Пустой мужичонка. Одинокий как перст. Прижился тут на ферме. Купит буханку хлеба — на неделю ему, беззубому. Доярки нальют молока. Сплетет из лозы кому-нибудь по заказу гнездо для гусыни, — выпьет чекушку и возгордится. Зачнет из себя воображать: «Я! Я! Ты не знаешь, кто такой я!» Говорит, я еще с кех пор в колхозе «
— Товарищи дорогие! — изумленно воскликнул Братов. — Да неужели это он и есть тот самый Кузьма? Кузьма Игнатьевич, да? Телегин его фамилия?
— Игнатьевич, а может Иванович, Телегин или Повозкин… Отчего вы к нему с таким интересом?
— Да ведь как же! Его имя в историю вашего колхоза вписано. Только он в книжке назван директором не животноводства, а коневодства. Это он жеребят с рук выпаивал, если матка болела или подыхала. Дневал-ночевал на лугу с жеребятами.
Молодой и старый, что-то вспоминая, уставились на взволнованного «ревизора». Плотник почесал поясницу.
— Пожалуй, оно так и есть… — согласно покачал головой. — Он самый. Кузьма. Об ем писали в газетках. Дак то еще когда было! Сразу по закончанию войны. Наскучила всем война, люто взялися за работу… Но во-о-ды утякло!.. Было времечко. Много нас почитали, расхваливали под кажен праздник и по будням не забывали. Мы же наперед всех отсевались, наперед всех красный обоз хлеба снаряжали на лошадях, на быках, под новыми завсегда флагами… С песнями девки на мешках, кнутиками помахивали… Потом это, с какой-то поры надоело, видать, хвалить, — забросили Горелое. Никому не нужные. И не то ваш Кузька алкоголик, — все мы нынче — никто. Старое добро забывается, порастает травой-полыном…
Парень слушал дедову речь с открытым ртом. И он решился подать голос:
— Х-ха! — тряхнул витым чубом. — «Директор! — вошеводства!» Во всяком случае никакого не коневодства. Едрена-зелена… Ну, а мы с тобой, Осип Петрович, над чем заведующие?
— Молчи, Санька. Поняй лучше за другим возом, а то тебе и полушки не выведут за нонешнее число.
Рядом в загоне, пригороженном к дощатому сараю, рыскали подсвинки. Странные то были существа! «Как же это так? — думал Илья Павлович. — Видишь упитанных лошадей. Противны глазу скопища жирных голубей, что поганят клубную крышу… И вдруг — эдакое „сало“ прыгает. Подтянутое, краснозадое, на тонких высоких ножках».
Илья Павлович еще раз оторвал плотника от дела, попросил объяснить эту картину. Хотя старик ничем не заведующий, зато всеведующий.