— Может, вы обратили внимание, — у силосного бурта рядом со мной стоял бледнолицый, худой, лет сорока семи, припадающий на левую простреленную ногу… Заметили? Вот один из характерных преданных. Животновод, Иван Архипович Голяткин. Его за глаза называют «подвяжи хвост». Едет колхозник на лошади в грязную погоду, Голяткин непременно напутствует: «Запрег-то ты запрег, а хвост подвязал? То-то! Все учи вас, вы как маленькие!» Во время дойки култыхает по проходу, заложа руки за спину, острыми глазками зырк-зырк на обе стороны: «Мотька! Вымя подмыла, а на хвосту лепешка присохла! Подвяжи, чтобы не размахивала!» Дело не в присловье. Дело в придирчивости насчет порядка и чистоты. В таких качествах Голяткин точная копия Костожогова, как второй экземпляр его. Фанатически исполнительный, прямо-таки боготворящий Корнея Мартыновича. И не только на производстве, он и дома у себя, говорят, невозможный аккуратист. Хозяйку и дочерей вышколил до того, что ходят по одной половице и не смеют волосок с головы обронить. Благодаря Голяткину все доярки, свинарки, конюха держатся единым фронтом на стороне председателя.
— Что ж, пример запоминаемый.
— После, по ходу действия, вы и с другими «преданными» обязательно встретитесь, — заверил Лямин.
Братов слушал, а в уме все определеннее давал себе отчет, что этот необыкновенный колхоз ему интересен почему-то именно
В разговорах они прошли самую длинную улицу. За околицей потянулась сплошная лесополоса, скрывающая полевые участки. В редкие прогалины можно было видеть поднятую зябь, равнину, утыканную множеством скирдочек соломы. Останавливаясь, собеседники оглядывали осеннее убранство. Вот ведь, — перед глазами обыкновенное поле, но и оно как живая страница повести, как стогектарно набросанный портрет самого Корнея Мартыновича. Братов был непрочь пофантазировать и ему представлялось, что люди здесь кишели как муравьи, вручную складывали малые эти скирденки. Бригадиры покрикивали: давай-давай! Пошевеливайся! Чище! Чище греби!
«А была бы нужда расшибаться в лепешку за ваш ломаный трудодень! Пущай вон те,
— И все-таки, — оживился Лямин. — У нас в «Ленпути» из года в год раньше всех кончают с подъемом зяби. И обязательно пашут с осени все до последнего лоскутика, что освобождается от культур, — пашут под черный пар. Не оглядываются на проценты: сто ли поднимут, сто ли пятьдесят к плану… Потому что это уже в крови: план здесь не для отчета перед ЦСУ, а план — для колхозного достатка. Вот так оно.
Полевая дорога открылась в новом прогале защитки. Свернули на нее и сейчас же вышли к свекловичной полосе.
В непременных ситцевых белых платках, чернолицые и белобровые, как негативы от многомесячного каления на солнце, работали женщины. И что сразу бросилось Илье Павловичу в глаза — копошились они почему-то не звеньями, не в распыл группами по всему флангу поля, а густым бестолковым скопищем на одном углу. Хуже того — выкапывали корни вручную, лопатами!
— Добрый день, товарищи, — негромко, с оттенком смущения, виноватости, здоровался с ними инструктор райкома Лямин.
А его люди встречали приветливо, голосисто:
— Здоровы будьте, наши помощнички!
— Вам лопаты дать? Али нате фартуки — потаскайтеся!
— Хотите ножики, — пообрезайтеся!
Лямин спросил, почему нету трактора со свеклоподъемником.
— А вы гляньте, ковырните, — земелька-то мяконька! Прямо с утра лапу ему покорежило, набок своротило. Поволок в кузню, на огне выправлять. Да и запропастился тама…
— Чтоб его на тот свет поправило! — выкрикнула одна обозленная. — Не турухтел бы попусту!
— Костожогов был, видел?
— А то разве забудет про нас!
В голосах звучала язвительность.
— Воз яблок направил сюда, одарил всю бабью войску!
— Я серьезно, товарищи…
— И мы сурьезно. На обед посулился медку корчажку.
— Медову бражку на всю шарашку!
— Хренку вдобавок, задорить бабок!
Сидор Андреевич снял с головы свою краснооколышевую фуражку и начал ею обмахиваться, словно его вдруг с чего-то бросило в жар. Наверное, от того ему было не по себе, что попал в смешное положение в присутствии областного гостя. Женщины явно не хотели принимать всерьез районного «полномоченного», — что́, дескать, толку с ихнего брата!
Илья Павлович подошел к ближней паре копающих. Наверно, это были мать с дочерью-школьницей. Одна слабовата по летам, другая по заметному нездоровью, — тощая, изможденная. Взял лопату у матери, прокопал метров двадцать рядка — и дух вон, ладони горят огнем. Хотя и песчанистая, но бог знает когда в последний раз прорыхленная, почва буквально скипелась цементово, — неудивительно, что стальную лапу свеклоподъемника искорежило. Тут только жилам девичьим да костям старушечьим и по силушке!
— Если не секрет, сколько зарабатываете?
— Не знаем…
Опять это смиренное «не знаем».