— Говорят, ленимся. Норму не выполняем. Пятую часть нормы. Сказали: будут писать по тридцать соток трудодня, огулом каждой. Хоть ты старайся, лезь из кожи, хоть для видимости толкотись тута. Да ведь совесть не даст. Поскорей бы покончить с окаянною!
Дольше никак невозможно было торчать обоим среди натужно работающих колхозниц. Что они могли сделать для них? Пообещать, что упросят председателя писать повременку за выход по целому трудодню?
Потихоньку, не спеша, прижимаясь к защитке, ретировались из-под обстрела насмешливых голосов. Самочувствие у обоих было не из приятных.
Когда выбрались на большую дорогу, Илья Павлович, как само собой разумеющееся, обронил:
— Никаких бесед с колхозниками в полевых условиях не проводите… Или все-таки?..
— Нельзя сказать, чтобы совсем… — замялся Сидор Андреевич. — Бывает, случается, — если в мире какое-нибудь этакое событие. Вроде полета в космос… — И вдруг рассердился: — В костожоговском царстве-государстве роль агитатора жалкая! Унизительная! Я вот тоже… я тоже скоро уйду. Давно прошусь на хозяйственную работу. Лучше стану заготовлять любое шкурдёрсырье, и то больше принесу пользы обществу. По крайней мере, каждый вечер смогу на счетах подбивать итог дневного труда.
— «Роль агитатора жалкая»… — раздумчиво повторил Братов ляминские слова.
— Ну, да, жалкая! — с горячностью подтвердил Сидор Андреевич. — В идеале должно быть как? Чтобы в каждом руководителе сочетался хозяйственник и парторг. А если середка-наполовину, то всегда имеем нечто невразумительное, однобокое. Либо это беспочвенный говорун, либо заскорузлый, бескрылый деляга.
— Заскорузлый деляга?!
— Зачем?.. Костожогов… это, вы же сами давеча сказали, он своего рода колхозный Чапай. Пусть будет так: он сильный практик, но нисколько не комиссар.
…Ходили-бродили Братов с Ляминым по всему хозяйству, подтянуло животы. Столовой в Горелом нет. Даже в страдную пору не заведено кормить в поле горячим обедом трактористов и комбайнеров…
Зашли в магазин. Под вывеской универмага здесь торгуют продуктами и промтоварами. Двое продавцов, человек пять покупателей. Из съедобного оказалась ржавая хамса на дне бочонка и пересохшее печенье на донышке ящика. Взяли того и другого по сто граммов. Люди им посочувствовали, — как же таким завалящим продуктом будут закусывать «товарищи уполномоченные»? Старый дядька, длинный, поджарый, с ехидцей подал совет:
— Толканитесь-ка вы к нашему господину, Котофею Собакевичу, подойдите с низким поклоном к ему. Он гостей жалует — будь здоров! Летось, эдак-то проживал некоторый кадемик с Москвы. Сидертацию какую-то составляет, чтобы на профессора выдвинуться. Корней ему — с полным удовольствием: заказывайте со складу: хотится яичек — яичек, медку хотится — медку. Мясца, сальца, маслица, — у нас любой продукт в запасе имеется. Ну, научный тот гражданин — спасибо, спасибо, — давай, значится. Посиживает в конторе, сыт-доволен, цифры с отчетов списывает, какие там ему нравятся. Недели две никак сидел списывал и все фуражировался со складу. Хозяйка ему пекла, варила, жарила-парила. Кончилась командировка, бухгалтерша ему подкладывает под нос выписочку: накушано вами, говорит, в сумме девяносто восемь рублей шашнадцать копеек. А у кадемика в кармане такой суммы не насчитывалось, — как быть, что делать? Срамота, и только! Пуще того, глодало ему сердце сомнение: как так, ведь даже в самом что ни на есть шикарном ресторане, и то, думается, не содрали бы столько, как в этом проклятущем Горелом! Ну, как я уже докладывал вам, наш Корней до высоких лиц человек уступчивый. Сейчас же предоставляет отсрочку платежа. Не беспокойтесь, пожалуйста, товарищ такой-то, а поезжайте со спокойной душой в столицу, оттудочка при первой получке и сделайте перевод на наш текущий счет. Вот какое нисхождение было оказано порядочному человеку… Може, и вам пофартит — спытайте удачу. Спытайте!
— Ох, Шургин! — укоризненно качает головой седенькая покупательница. — Ну, Шургин! У тя на языку черт горчицу тер. В печенках, что ли, он у тебя засел, Мартынович? Лучше б за погоду потолковал, чем кости хозяина перетряхивать. И без тебя, — куды не пойдешь, токо и слышится: Мартын, Мартын, Мартын, Корней, Корней, Корней… В старину господа бога не чаще поминали.
«Вот оно что, — отметил про себя Илья Павлович, — значит, это и есть знаменитый гореловский „правдоискатель“, у которого с председателем стародавние счеты, —