Васька помолчал, обдумывая, как выразить свое неполное согласие с применением химии. Покачал головой:
— Великая неразбериха творится… Заодно с мышами-то все до едина полезные жучки-паучки, шмели, пчелки, мотыльки, кузнечики, муравьи сгинут ведь! И уж навеки! Нового кузнечика ни на каком заводе не откуешь! Новую пчелку ни из какой стрекозы не выведешь! Этого добиваться никак не следует, чтобы на всю природу отраву выплескивать!
Васька, премного довольный собою, — эко, произнес научно-философскую речь! — гордым взглядом обмерил своего щуплого пасынка и решительно высморкался через пальцы в боковое оконце.
От заповедной куртины семенной сосны повернули направо. Долго на малой скорости тряслись по песчанистой, переплетенной толстыми кореньями лесной дороге. Но вот, избавлением от тряски, впереди распахнулась пространная луговина в ромашках, колокольчиках, кипрейных гривках вдоль каких-то канав. Кипрей-то еще красивее здесь называют — иван-чаем! Вот где благодать! Сосны остановились на взгорке, а вниз по отлогому склону, где влажнее, направляясь к речке Воле, побежал нечастый, но ровный голенастенький березняк. На окрайке березняка пристроился жердяной загон с телятами темно-бурой масти. К загону примыкает длинный сарай под рубероидной крышей. А чуть в стороне красуется бревенчатая изба под шифером с высокой телевизионной антенной. Скорее всего, тут и живут, дежурят, отдыхают пастухи, доярки, телятницы…
Ленька подумал, что это и есть летний лагерь пустельгинской фермы, где начальницей над телятами… Анна Михайловна Перепелкина… Нюшка-перепелочка, дошкольная и школьная Ленькина непрочная любовь…
— Остановите тут… — сейчас Ленька не смог произнести «отец», внутри опять что-то противилось этому.
— По нужде, что ли? До Соколиной еще не близко.
— Знаю. Пешком пройдусь…
— A-а, вон чё… — Васька кивнул в сторону лагеря. — Девки! — Остановил машину. — Валяй-валяй! — Высадив Леньку, развернулся и укатил.
При телятах никого не оказалось. Когда стих шум мотора Васькиного грузовика, донеслось пение. До чего странно было здесь, среди ромашек, слышать голос эстрадной певицы: «Ар-р-ле-ки-но! Ар-р-ле-ки-но! Ха-ха-ха-ха! Ах-ха-ха-ха-ха!»
На крылечке избы показались две девушки, в руке у одной транзистор, а может — магнитофон, запущенный на всю мощность. Девчата молоденькие, наверное, вчерашние школьницы, тонкие, высокенькие. Головы плотно повязаны белыми косынками: должно быть, коротко постриженные. А кофточки на них, — бог ты мой! — какие модерные.
Неужели это свои деревенские?! Или студентки-практикантки, какие на животноводов учатся?
Ноги сами понесли Леньку следом за ними. Девчата зашли под навес, взяли там подойники, полотенца и все под ту же музыку направились вниз по склону. Ленька остановился, увидав стадо, отдыхающее на водопое у речки Воли. Темно-бурые «юринки» лежа жевали жвачку. Девушки отыскали коров, которые, должно быть, недавно отелились: ведь их полагается почаще выдаивать, чтобы не затвердело вымя. Умора видеть такую картину! Та доярка, что шагала с музыкой, подняла буренку, поставила аппаратуру рядышком и принялась массировать… Все, как есть, — по зоотехнической науке!
Только тут Ленька обратил внимание, что под бугорком близ телячьего загона была устроена кормокухня, без стенок, с одной только крышей на четырех столбиках. Возле слабо дымящей топки стояла Нюшка, опершись на длинную мешалку.
Глубоко вздохнув, Ленька оправил сорочку в поясе. Застегнул, и тут же опять расстегнул верхнюю пуговку: если без галстука, то лучше с распахнутым воротом. Видя, что не замечен девушкой, подкрался к ней ближе, остановился, не дыша, за стволом березы, что была потолще других. Если жило в нем какое-то представление о девичьей красоте, нежной, той, не объяснимой словами, притягательности, — все это явилось теперь перед ним, поразило его в расцветшей Нюшке.
Ему расхотелось чудачить, — кукарекнуть, мяукнуть, перед тем как выскочить из прикрытия, чтобы ошеломить девчонку. Он потрогал кончик носа… Слава богу, кажется, с этим порядок! Танька Малинова сегодня утром на пароходе уверенно его успокаивала. Если порядок, то откуда же в нем нежданная робость? Что плоховато одет? Но ты погляди, — и сама-то Нюшка не на гулянки вырядилась, — в коротковатом, сзади помятом ситцевом платьишке в мелкий цветочек, в рабочем фартуке грубой материи… Ах, да будь она одета во что угодно, все равно Ленькин разум туманило от вида ее гибкой фигурки, от ее тяжелой каштановой косы, перекинутой через плечо на грудь, от ее серых, с подцветкою синевы, — как хорошо помнилось, — насмешливо-удивленных глаз… Ах, да надо ли во всех мелочах обрисовывать, какова она из себя, — эта спелая земляничина, умытая росой на заре…
Ленька выступил из-за березы, четким шагом направился к кормокухне:
— Девушка! Могу ли я видеть заведующую телятником Анну Михайловну Перепелкину?
Нюшка спокойно обернулась на голос. Мгновение стояла недвижимо. И как хлопнет обеими руками себя по бокам, расхохоталась, аж начала приседать, будто коленки ее не держат.
— Ле-е-енька! Ой, ни жданочки!