Наумовы сняли комнатку в первом этаже домика из серого камня на углу Морской. Окно выходило в тенистый двор, в пяти минутах било волной Черное море, вдоль набережной гуляли нарядные люди с облупленными носами, играла музыка, – что еще надо для счастья? Утром, скидывая на ходу сандалии, бежали к морю. Купались, барахтаясь и пропадая с головой в высокой волне. Тамара прятала питерскую бледность под войлочной панамой, а Володя, расстегнув рубашку, подставлял крымскому солнцу веселое лицо и загорелую шею. Взявшись за руки, шли по галечному берегу, подбирая гладкие разноцветные камешки. По дороге домой покупали арбуз: Володя с важным видом вертел полосатый шар, прикладывал к уху и долго слушал, как раковину, таинственный арбузный гул. Ходили в Одеон и перед сеансом пили в фойе теплый лимонад. Вечером, в быстрых и теплых сумерках, садились у окна, доедали сахарные куски арбуза и пили сладкое вино. Володя рассказывал смешные учительские истории, а Тамара смеялась, подшучивала над мужем и развешивала сушить купальник с рюшечками. Пахло платанами, жареным арахисом и кофе из соседней кондитерской. Что еще надо для счастья?
В тихую безветренную погоду рыбаки вышли на ночной лов, чтобы утром развезти по фешенебельным ялтинским ресторанам свежую камбалу. Море покрылось мелкой зыбью, как мурашками, и гул, похожий на кипение гигантского чайника, вострубил судный день. …О, особый цинизм природы, которая равнодушно взирает и на праздник жизни, и на гробовой вход, сияет вечною красою, ползает, прыгает с ветки на ветку, покрывается молодой зеленью, расцветает пышным цветом, бьет хвостом, струится, сыпет лепестками, и нет ее терпению ни конца, ни предела. Или есть?..
Первый удар землетрясения оборвал вой собак в ночь на 12 сентября 1927 года. Море отошло от берега, обнажив дно, и обрушилось на город водяной стеной. Земля дрожала, как в лихорадке. Ее как будто распирало изнутри, и она лопалась, как перезрелый фрукт. Толчок следовал за толчком. Дома трещали, падали стены, отваливалась штукатурка, грохотали железные листы на крышах, вдребезги разлетались стекла. Люди выскакивали из домов и метались в панике по уходящим из-под ног улицам. В ночном мраке, с перекошенными от ужаса белыми лицами, растрепанные, в нижнем белье, – они казались восставшими тенями. В горах гремели обвалы.
В Севастополе над Карантинной бухтой небо было охвачено ярким оранжевым светом, будто весь горизонт горел пожаром. Отблеск от пылающего огня на водяной поверхности был так ярок, что Черное море казалось красным. Огненные столбы стояли над Севастополем и Анапой, были видны из Евпатории и Феодосии. Зарницы красного цвета достигали до 500 метров в высоту и до 2 километров в ширину. Отчетливо пахло серой.
Тамара спала. Муж засиделся, читая при свете ночника, с накинутым на абажур платком. Душно. Володя поднялся и распахнул окно. Ни ветерка, с моря тянет тухлятиной. Он не успел по-настоящему удивиться. Пол закачался. Ночник скатился со стола и погас. По стене, там, где спала Тамара, поползла трещина. Володя бросился к кровати, схватил жену на руки и выбежал во двор. Сзади раздался грохот, и спину обдало брызгами мелких камней. На подушке, где только что находилась Томина голова, лежал выпавший из стены валун.
