Я надолго забыл того старика и даже его имя. Имя так и не вспомнил, а вот его слова вспоминаю от случая к случаю. Недавно я оказался в Остии, в аэропорту Леонардо да Винчи, километрах, кажется, в десяти от Торваяники. У нас было минут тридцать между самолетами. Взлетев над морем, мы сразу же попали в сильную облачность, и я не увидел Торваяники. И вообще ничего не увидел, кроме серо-молочной мглы. Но потом самолет набрался храбрости и рванул вверх, и вскоре солнечные лучи, ликуя, ворвались в салон, и лайнер плавно поплыл по голубому океану над Атлантическим – туда, где я теперь живу, дышу, надеюсь и помню, где хорошо и комфортно моему телу. Вот только душа, похоже, действительно порой чувствует себя неважно и стремится в другие измерения, где ей не так тесно.
Коль смогли бы они жить в согласии – душа и тело – вот бы чудесно было... Но так, наверное, не бывает. Как сказала когда-то моя любимая Токарева: «Создатель фасует справедливо – или одно, или другое...»
Мишкина жена ушла от него... в самолете. Когда они приземлились и лайнер подкатил к терминалу, Мишка вскочил и стал напяливать куртку. А Дина сказала:
– Присядь, мы должны поговорить.
– Дома поговорим, – сказал он.
– Садись, – попросила она. – У нас есть минут пять, пока все выйдут.
– Ты молчала весь полет, – пожал плечами Мишка, но послушно сел.
– Миш, я ухожу от тебя, – сказала Дина.
– Опять? – усмехнулся он.
– Не перебивай, пожалуйста. Я долго собиралась... Наша семья разрушилась. Давно. Мы просто не заметили, как это случилось. И я не знаю толком, кто виноват. Мне очень жалко тебя, но я ничего не могу с собой поделать. А жить во лжи не хочу. У меня есть любимый и любящий человек. Я ухожу к нему.
– Так! – сказал Миша. – Очень интересно!
Дина много раз грозила уходом, но дальше угроз дело не двигалось. Основную к Мишке претензию она всегда формулировала одинаково. Претензия звучала так: «Я – женщина!» Мишка понимал ситуацию так: он очень много работает и времени на жену у него практически не остается. Детей у них нет, видятся они от силы час-полтора перед сном. Он устает так, что на любовь, точнее на ее демонстрацию, нет сил. Мишка любит тихо: он дарит Дине цветы, делает красивые подарки, по утрам оставляет ей завтрак в тарелке, накрытой полиэтиленовой пленкой, а в воскресенье приносит его в постель. Раньше по пятницам они выбирались в кино, но в последнее время Дина разлюбила кинематограф. Она прикипела к театру. В Чикаго открылся самодеятельный театр, и Дина вспомнила студенческие годы, когда она играла в КВАТе – Клубе воинствующих атеистов в Политехническом. Оказалось, что Дининых способностей более чем достаточно для ключевых ролей в чикагском театре. И теперь она вечерами пропадала на репетициях. Наверное, там и нашла себе какого-нибудь романтичного козла.
Мишка торопливо искал слова. Спешка сказалась:
– Зачем ты поехала со мной в Майами?
– Хотела сменить обстановку, подумать.
– Подумала?
– Да.
– Подумай еще. Пожалуйста.
Самолет опустел. Они пошли к выходу. У кабины стояли пилот и стюардесса.
– Вы в порядке? – спросил пилот.
– Да, – ответил Миша. – Большое спасибо.
– Вам спасибо, – откликнулся пилот. – За то, что выбрали «Юнайтед».
Динкин желтый чемодан выкатился первым из недр багажного отделения. Как лидер в велогонке. Лидеры в велогонках почему-то ездят в желтых майках. Наверное, потому, что желтый цвет бросается в глаза. Миша снял чемодан с транспортерной ленты.
– Спасибо, – сказала Дина. – До свиданья. Прости.
– То есть как «до свиданья»? – удивился он.
– Меня встречают, – сказала Дина.
С того вечера прошло уже три месяца. Миша жил один в огромном доме. С Диной он не виделся и не разговаривал. Свои вещи она забрала на следующий день, когда он был на работе.
Спал Миша на диванчике в большой комнате. Включал телевизор и засыпал. В спальню не заходил. Друзьям не звонил. Да их у него и не было. Были их общие знакомые. По-видимому, это были все-таки ее знакомые. Телефон молчал. Миша даже радовался этому обстоятельству.
Сначала он ждал Дину каждый день. По утрам он готовил завтрак себе и ей и накрывал тарелку полиэтилетновой пленкой. Рядом ставил ее чашку, с сиреневым отчего-то петухом, насыпал туда ложку кофе. В вазочку ставил розу. И уходил.
Самым тяжелым оказалось проживать вечер субботы и воскресенье. Особенно воскресенье. Они всегда выдавались длинными и томительными. Чтобы воскресенья пробегали быстрее, в суботу он пил. Покупал бутылку хорошей водки и пил, почти не закусывая. И что удивительно – не пьянел. Во всяком случае, так ему казалось. Мишка думал. Разбирался в своей непонятной, разломившейся пополам жизни. Препарировал себя и Дину.
«Я – женщина!» – звучал в ушах ее голос. Ну и чего же тебе не хватало, женщина? Муж – преуспевающий ювелир. Дом размером в шесть тысяч квадратных футов. «Ауди» восьмой модели. Можно было, конечно, взять «мерседес», но ведь ты же сама захотела «ауди». Серьги, браслеты, кольца... Чего тебе не хватало, я тебя спрашиваю? Наверное, если бы был ребенок, она бы не ушла. Дети привязывают. За себя не страшно, страшно за дет е й ...
