– Петь, – сказал я. – А что дальше будет?
– Ничего, – ответил Петя. – Ничего не будет.
– Ты, смотрю, не пьяный...
– Я не пил, делал вид. Я еще на работу поеду.
– Петя, а если мне когда-нибудь будет очень плохо, ты тоже поможешь мне набрать воды в ванну, а потом поедешь на работу?
– Тебя не тошнит? – спросил он.
– Нет.
– Ты больше не пей, ладно?
– Ладно.
– Здоровые вы оба кони, – сказал Петя. – Особенно он. Сутки не спал, а держится.
Он вынул затычку из ванны, положил в карман опасную бритву.
– Ты что задумал? – спросил я.
– Пойдем посмотрим, как там наш самоубийца, – сказал он.
Ноги у меня стали совсем ватными, но я кое-как добрел до комнаты. Гарик спал мертвецким сном, растекшись по дивану. Камера работала. Я выключил ее и сел за стол. Петя пощупал Гарькин пульс и сказал:
– Конь! Они сказали, что бармамил в сочетании с водкой уберет его после третьей рюмки.
– Кто сказал?
– Сестрички в госпитале. Я захватил немного снотворного на всякий случай. Вообще-то бармамил в смеси со спиртным – штука опасная, но в определенной дозе...
Я хотел возмутиться, но не смог. Потом вроде бы пытался дотянуться до Пети кулаком. Потом якобы гневно бурчал во сне. Не знаю. Об этом я уже рассказываю с его слов. По-моему, мне ничего не снилось.
Какое было время... Ах, какое замечательное было в р емя ...
Во-первых, мы были на двадцать лет моложе, а следовательно – намного сильнее и глупее. Жизнь казалась нам захватывающей авантюрой, и то, будет ли она вдобавок еще счастливо-веселой, а дружба, ее крепившая, – верной и вечной, зависело, на первый взгляд, только от нас...
Во-вторых, незадолго до описываемых событий мы жили в Италии, на берегу самого синего-синего моря, которое называлось Тирренским. Умирающий декабрь и на этих берегах – не подарок, но мы помнили жаркий молодой сентябрь, октябрь с его уже равнодушным и уставшим солнцем и сменивший его теплый, ласковый и пожилой ноябрь, месяц-пенсионер. Истома гостеприимной итальянской осени до сих пор иногда накатывает на меня приятной волной.
К декабрю мы продали все «командирские» часы, фоторужья, все простыни и полотенца, армейские погоны, презервативы и даже пионерские значки. Деньги ушли, не прощаясь.
Американское консульство на виа Венето нас не беспокоило. Если бы мы не видели, что ежедневно кто-то из собратьев-беженцев счастливо помахивает документами на въезд в США в городском скверике (это называлось «получить транспорт»), то можно было бы подумать, что консульство вообще прекратило работу. Мысли о том, чтобы остаться в Италии или уехать в открытые Канаду или Австралию, нами отгонялись как крамольные. Эмиграция в Штаты представлялась завершением первого жизненного этапа, этапа интересного, но черно-белого. Цветной многосерийный второй этап мог начаться только с Америки. Других стран не существовало.
– Почему ты едешь в Америку, Алессандро? – спрашивал меня старик-итальянец, владевший пиццерией на виа Франча в Торваянике, у которого я подрабатывал время от времени. – Оставайся в Италии. Ты молодой и сильный. Это чудесная страна, пока ты молодой и сильный.
– Потому что Америка – это страна неограниченных возможностей! – отвечал я на чудовищном итальянском. – Равных возможностей для всех...
– Такой страны нет, – качал головой старик. – Не бывает такой страны. Бывает, что ты – молодой и сильный, а потом становишься старым и слабым. По-другому не бывает. Так происходит в любой стране...
С отъездом друзей я все чаще наведывался к нему. Старику было скучно. Работавшего у него племянника откуда-то с юга он называл «фильо ди путана», что, наверное, можно перевести как «сукин сын». Племянник завел себе девицу в Риме и днями не являлся на службу. Впрочем, делать в пиццерии на самом деле было нечего. Оказавшиеся в «отказниках» эмигранты, в страхе перед неизвестностью, к зиме стали экономить на всем, а местные жители заглядывали сюда изредка. Я мыл розовых курей и обсыпал их всякими травами. Потом старик засовывал их в гриль и начинал уговаривать меня не ехать в Америку.
30 декабря 1989 года сотрудники американского консульства, очевидно, делали уборку, нашли наши бумаги и прислали новогодний подарок – транспорт на 11 января. Я пришел к старику, поздравил его с Новым годом и подарил последний пионерский галстук.
– Прендо куэсто, грацие, – сказал он. – Это я возьму, спасибо.
– Через одиннадцать дней я уезжаю, – сказал я, повязывая ему галстук.
– Напрасно, – отозвался он. – Америка – сумасшедшая страна. Я там прожил почти восемь лет. Италия – тоже сумасшедшая страна. Но здесь у людей душа умирает одновременно с телом. А там – раньше...
