Все бросились наружу. Комиссар поднялся на пригорок и пристально следил за реющей в небе машиной. Она сделала несколько кругов над белой высокой церковью и направилась в сторону острова.
— Чей, товарищ комиссар, чей?
— Должно быть, наш, — сказал комиссар, чувствуя беспокойство. Было очень странно, что летел только один самолет, свои обычно вылетали по-двое.
Люди группами стояли на дворе, закинув головы и не спуская взглядов с приближающейся машины.
— Наш! Наш! Точно! — убеждал кого-то старшина Садков.
— Какой же наш? Хвост-то какой, а крылья? — не соглашался с ним порученец комиссара Соснин.
Самолет снижался и уже пролетал над самым домом. От соседних строений по нему началась беспорядочная ружейная стрельба.
— Не стрелять! Наш! — раздалось со всех сторон.
На крыльях самолета были ясно видны две красные звезды. Самолет пролетел дальше, сбросив большую пачку листовок. Несколько бойцов бросились подбирать их. Машина сделала два круга и, свернув влево, полетела к госпиталю. От оглушительного взрыва вылетели стекла в окнах.
Комиссар увидел, как в разные стороны взметнулись огненные языки и высоко к небу вздыбились темные клубы густого дыма.
За первым взрывом раздался второй, третий. Бойцы заметались по двору.
— Не толпиться! — зычно закричал комбат. — Врассыпную!
Самолет шел обратно, набирая высоту. Люди не спускали с него глаз, каждую минуту ожидая нового взрыва, и беспорядочно стреляли. Но самолет летел так высоко, что пули не могли попасть в него.
Комиссар бросился к госпиталю, навстречу бежали санитары, но от них ничего нельзя было добиться. Он не мог сообразить, что произошло. Может быть, с самолета сорвались бомбы?
Сил нехватало, он задыхался; кто-то обгонял его.
— Сволочи! Перекрасили самолет, да по нашим раненым, — злобно кричал Чарухин, на бегу протягивая белую листовку.
Комиссар выхватил протянутый листок. Это было финское воззвание.
Большой широкий двор госпиталя был переполнен ранеными. У приемного покоя валялась разбитая в щепки грузовая машина. В хирургическом отделении осколком бомбы была пробита стена. Пахло гарью. Люди в белых халатах бегали по двору, таская ведра с водой.
— Сюда, сюда, товарищи! — крикнул комиссар, обернувшись к догонявшим его автобатовцам, и стал цепочкой расставлять людей.
Теперь ведра уже передавались из рук в руки, и над крышей операционной поднялись белые облака пара. По двору от одной группы к другой поспешно переходил начальник госпиталя, успокаивая раненых.
— Все кончено. По местам, ребята!
Увидя комиссара, он кивнул головой и улыбнулся.
— К счастью, ни одной жертвы, но операционную испортили. Весь угол отбили, — тихо сказал он. — Вот, гады. Пронюхали, где госпиталь, и нарочито били по нему. Ведь наши опознавательные знаки достаточно видны.
— Да, спутать невозможно, — согласился комиссар. — Это делается совершенно сознательно. Хотят вызвать панику.
Когда затушили пожар, комиссар с бойцами вернулись к себе. Да, первую бомбежку приняли не вполне организованно, и комиссар тщательно обдумывал, что надо предпринять.
По двору сердито ходил комбат.
— Методы деликатные… — сказал он комиссару. — Накрасили звезды, кинули агитлистовки, а затем сбросили бомбы. Удивительно! А наш народ сразу не понял.
— Надо собрание завтра устроить. Народ-то ведь не обстрелянный, тыловая часть. Что ж ты хочешь — запасники. Это ведь не регулярная часть. С ними еще много поработать надо.
— Точно, — согласился комбат.
— Ходят слухи, по дорогам неспокойно стало. Какие-то банды обстреливают проезжающих. Надо бойцов проинструктировать.
В комнате политработников политрук Разумов о чем-то горячо спорил с Поступаевым.
Комиссар прошел к своей койке и решил соснуть хоть полчаса. Накануне они допоздна сидели с Бодровым, составляя план бесед, которые нужно было провести с бойцами; наметили темы по международному положению, о дисциплине и присяге. Но комиссар чувствовал, что только одними беседами не достигнешь результата: «Надо использовать художественную литературу», — подумал он и вспомнил, что имеющаяся библиотека мала и вся уже зачитана. «Вот если бы достать Шолохова, Фурманова, Пушкина, Салтыкова-Щедрина», — перебирал он в уме своих любимых авторов. Надо в ближайшее время отправить Покровского в Олонец за книгами.
Он с удовольствием вытянулся и, повернувшись лицом к стене, слегка прислушивался к тому, что говорил Разумов.
— Откуда знаю? Жизнь учит. Надо новыми методами работать. Оперативность — это все… В любых условиях газету надо создавать. В окопе сидишь — пиши. В рейс поехал — тоже пиши.
— Что же, ты на машине так и будешь писать?
— А как же? Вот дал я как-то задание редактору организовать в рейсе «Боевой листок». Задание-то дал, а сам думаю, как его ребята выполнят. Ну, поехали. А в дороге пробка. Бегу я к головной машине, чтобы продвинуть ее. Снег сыплет, ничего не видно. Смотрю, водитель на подножке скрючился и сверху голову и плечи брезентом покрыл. «Ну, — думаю, — заболел парень». Я к нему:
— В чем дело, болен?
А у него на коленях фанера, а на ней бумага.