— Да нет, — говорит, — здоров. От машины отойти нельзя — дневалю. Вот пишу заметки в «Боевой листок», как нам с пробками бороться нужно.
Сам снегом весь засыпан, а листок бережет. А ты говоришь — условия. Тут надо приспосабливаться. Вот сейчас пойдем в мою роту, поговорим с ребятами, они тебе кучу заметок насыпят. Прямо мировая газета будет. Потому у каждого есть что сказать.
Комиссар проснулся, когда на столе уже горела лампа; его разбудил громкий знакомый голос начальника артиллерийского ДОПа Гуляева. Он только что пришел вместе с Бодровым, и оба отряхивали с полушубков и валенок снег. В комнате было много народу: «на огонек» зашли политруки и кое-кто из командиров.
— Ой ты, боже мий, ну, и мороз, — нагнувшись к печке и грея красные пальцы, быстро говорил небольшого роста худощавый Гуляев и, улыбаясь, старательно оттирал маленький, слегка приподнятый кверху нос.
Комиссар встал и попросил Соснина принести обед. Он любил, когда сюда приходил народ, любил шум и смех и радушно встречал каждого. Но с Гуляевым он был особо предупредителен. Финны ежедневно посылали в сторону ДОПа солидную порцию снарядов. Гуляев дрожал за свои склады, не спал по ночам, резко похудел за последнее время, нервный тик подергивал его левый глаз. Но он не утратил обычной веселости и без конца шутил, пересыпая русские слова украинскими.
— Да деж вы тои причандалы взялы? — с удивлением спрашивал Гуляев, разглядывая щи с кислой капустой и хорошо поджаренные котлеты.
Лицо комиссара сияло. Обед — это была его гордость. Он уже несколько дней обсуждал с поварами новое меню, посылал бойцов в пустые соседние деревушки «пошукать» капусты, затем долго вместе с доктором Шиловой колдовал над ней, чтобы выяснить, нет ли в капусте отравы, и, наконец-то, сегодня поразил бойцов замечательным обедом.
— Ну, подумаешь, — с деланным равнодушием сказал он, — завтра гуляшом буду угощать.
Все громко засмеялись.
— Ну, нигде этого, кроме как в автобате, не найдешь, — с гордостью сказал Чарухин.
Поступаев наладил радио.
Говорила Москва. Все смолкли. Комиссар быстро оглядел сидящих. Люди с волнением ловили каждое слово. Оно шло с родины. На севере гремели орудия, а вся страна в это время работала и жила кипучей, полнокровной жизнью.
Зазвучали торжественные звуки Интернационала. Покровский тихо подхватил мотив. Его поддержали новые голоса.
Комиссар видел кругом взволнованные лица, возбужденные глаза. Каждый пел вместе со своей страной. Каждый чувствовал ее близость, никогда еще «Интернационал» не казался таким мощным и торжественным, как в эту ночь. Родина была далека, но ею был полон каждый.
Поздно ночью из штаба дивизии был получен приказ о том, что автобат должен разместиться в лощине у дороги, в трех километрах севернее Питкяранты.
Этот приказ был принят всеми с радостью. Каждый стремился быть поближе к дивизии, к тем местам, откуда изредка доносилась орудийная стрельба.
На рассвете комбат, захватив с собой несколько человек, поехал осматривать указанное для батальона место, а через несколько часов по дороге потянулись машины, и лес зазвенел громкими голосами, стуком топоров и тонким визгом пил.
Комиссара можно было видеть всюду. Надо было устроить людей как можно лучше. Похваливая одних, подтягивая других, он добивался быстрой и спорой работы. Роты соревновались между собою.
К вечеру лес был взрыхлен, близко одна от другой выросли землянки с потолками, обитыми картоном, и полами, выложенными досками. В каждой землянке врыли в землю пустые бочки из-под бензина, вставили в них самодельные трубы, кое-где смастерили настоящие окна со стеклами, и от тепла и света внутри стало уютно.
Люди устраивались по-хозяйски, рассчитывая на продолжительное житье.
К концу дня комиссар пошел осматривать новый городок. Прямо перед лагерем раскинулось широкое заснеженное поле. Землянки прилепились к небольшому пригорку, как кавказские сакли. Со всех сторон поднимался розоватый дымок, окрашенный лучами заходящего солнца, а кругом еще звенели пилы, стучали топоры и перекликались голоса.
Комиссар остановился, оглядывая местность. Невдалеке виднелись два покривившихся небольших домика и сарай с плотно прикрытыми дверями.
Здесь все казалось иным, чем в Питкяранте. Лес был уже не такой густой и темный. Кругом подымались небольшие высотки с хвойными деревьями, среди которых стройными стволами одиноко белели березы.
К самой дороге подступали высокие отвесные скалы. Они были всевозможных оттенков: розовые, лиловые, серо-голубые с елжтыми прожилками. Чаще всего встречался серый гранит.
«Вот притаится за такую враг и может под обстрелом держать большую часть, не давая ей возможности продвинуться вперед», — подумал комиссар. Ему не нравилось и то, что дорога так близко подходит к землянкам. Тут трудно было провести хорошую маскировку. Но он был доволен расположением парка. Его не было заметно с дороги, и только подойдя близко, можно было обнаружить в густом лесу тщательно замаскированные хвоей и снегом, поставленные в ряд грузовые машины.