Там все было приведено в порядок и прибрано. На дворе в большой четырехугольной беседке было выставлено тело на парадной постели, составленной из двух подставок и нескольких неотесанных досок. На этом ложе стоял черный гроб, с зелеными венками из листьев и хвой, а в гробу лежал покойник с книжкой псалмов в руках. В нескольких шагах от гроба был накрыт стол для завтрака и на нем наставлена масса всякого рода яств, масло, хлеб, пиво, сельди, жареные колбасы, пироги и большая бутылка водки.
Вдова не показывалась; всем распоряжался Карл-Август. Он шел на встречу гостям, благодарил их за посещение, принимал от них приношения и благодарил вторично.
Общество распалось на группы. Женщины, девушки, старики и молодые люди стояли все отдельно.
Когда прибывшие наговорились друг с другом и явилась потребность в завтраке, Карл-Август подошел к пономарю шепнул ему на ухо несколько слов. Тот стал у изголовья покойника и в одну минуту все разговоры утихли. Присутствующие сняли шляпы, сложили руки и низко наклонили головы. В собрании послышался как бы подавленный вздох. То из одной, то из другой группы женщин раздавались по временам рыдания. Пономарь надтреснутым голосом запел старинный псалом:
А все стоящие вокруг вторили ему, кто как мог, тихо или громко, смотря по голосу и расположению духа. Шесть человек подняли гроб и понесли его на плечах вниз под гору к узкому заливу, глубоко врезывавшемуся в землю, среди дубов к сосен. А внизу лестницы стояла, закрывая лицо платком, вдова, одетая в черное, и глядела вслед уходившим.
Когда они поставили гроб на большую лодку и Карл-Август сел у руля, он провел рукой по глазам и с грустью подумал о брате, которого должен был вскоре опустить в землю. Но когда ветер надул паруса и лодка, слегка накренясь на бок, начала разрезывать волны, с шумом плескавшиеся о борта, настроение его духа быстро изменилось; не давая сам себе в этом отчета, он почувствовал, что только теперь начинается для него настоящая жизнь, когда для него явилась возможность завестись собственным домом.
Все вперед и вперед двигался похоронный поезд, из залива по блестящему открытому фиорду, где волны искрились под яркими лучами полуденного солнца, по проливу прямо к маленькой серенькой церкви без колокольни, которая возвышалась на южном берегу длинного острова, тянувшегося на протяжении целой мили. Это было странное, молчаливое путешествие. Двое молодых парней попробовали было пошутить, когда налегали на весла, чтобы повернуть лодку, но никто не поддержал их. Все сидели тихо, не глядя друг на друга.
Странное чувство испытывал в это время Карл-Август. Чем ближе подъезжали они к церкви, тем с бо́льшею нежностью вспоминал он о покойном брате. При мысли о нем его охватывало горячее чувство признательности; ему казалось, что он должен быть благодарен умершему за все свое будущее. Слезы навернулись у него на глаза, когда он поддерживал гроб, помогая выносить его на берег.
Погребение кончилось. Парод стал кучками расходиться с кладбища, а участвовавшие в похоронном поезде направились к морю. Карл-Август подошел к священнику и попросил его сделать родственникам покойного честь отобедать с ними. Священник отказался, извиняясь спешными делами, и спросил:
— К кому перейдет теперь, после его смерти, усадьба?
Карл-Август не поднимал головы. Он ответил медленно, боясь, чтобы собеседник не заметил его довольного вида.
— Вероятно, мне придется взяться за хозяйство.
— И покончить с перевозом и лодкою?
— Да, конечно.
— А что, если Катрина захочет оставить землю за собою, пока подрастет старший мальчик?
Это никогда не приходило в голову Карлу-Августу. Он посмотрел искоса на священника и вдруг почувствовал стеснение в груди, которого не испытывал ни разу за весь этот день. Ему показалось, будто он долго и упорно искал кого-то и, найдя, опять потерял из вида. Он подумал, что ему, может быть, опять придется работать и ждать, работать и ждать. Но вскоре прежнее настроение получило перевес и он ответил:
— Ну, этого она не захочет.
Вернувшись домой, он застал стол накрытым в большой зеленой беседке, где стоял прежде гроб. Это был широкий складной стол со множеством кушаний. Хозяйка и теперь не показывалась; ее заменяла женщина из соседней фермы.
Обед начался в торжественной тишине. Гости молча накладывали себе на тарелки кушанья, чокались друг с другом, обменивались односложными словами и вообще вели себя очень церемонно. Но мало-по-малу публика развеселилась. То в одном, то в другом месте стола раздавались шутки, слышался смех, лица раскраснелись от вина и еды. А когда солнце зашло за сосны, окружавшие красный дом, никто бы не поверил, что здесь дается похоронный обед.