Tea была красивая, здоровая девушка, немного сутуловатая, высокого роста, с гибким, хорошо развитым станом, длинными руками, хорошенькою головкой и темносиними, мечтательными глазами. Рот у нее был маленький, с полными красными губками, а когда она улыбалась, на левой щеке ее показывалась прехорошенькая ямочка. Брови были черные, тонкие, дугою, лоб отрытый, белый, а над ним мягко и гладко лежали черные волосы. Она часто смеялась тихим, сдержанным смехом, подымая при этом застенчиво глаза и бросая взгляд, при котором многие мужчины чувствовали желание заключить ее в объятия. Она была трудолюбивая, работящая девушка, и Эррксон очень любил ее, если не пылкою, горячею любовью юных лет, то, во всяком случае, нежною, прочною привязанностью.
Tea родилась на одном из дальних морских островов. Плохо жилось ей в детстве. Родители ее были бедные, отец содержал семью рыбною ловлей, и Tea еще пятнадцатилетнею девочкой оставила родной дом и поступила в услужение к чужим. Она служила уже десять лет, сначала у купца в качестве няньки, без жалованья, затем у родных крестьян и, наконец, у Катрины, где она пробыла два года, прежде чем Эриксон женился на ней и из служанки сделал госпожой.
Новая жизнь началась для нее, когда она вступила в дом Эриксона в качестве хозяйки. Она любила Эриксона, хотя не такою любовью, о какой когда-то читала в книгах.
Требования ее от жизни были очень умеренны. Она мечтала иметь собственный хорошенький дом, который она старалась бы держать в наилучшем порядке, и выйти замуж за хорошего, честного малого, который был бы добр к ней и не слишком часто выпивал. Она желала иметь и детей, которых надеялась вывести в люди, но только не целую кучу, которые наполнили бы своим гамом весь дом. В этом отношении она вполне сходилась с мужем.
Первые месяцы Tea была чрезвычайно счастлива. Тихо и однообразно протекала ее жизнь в доме, а вне дома трудился Эриксон с рабочими, рубя дрова, подшивая лодки или убирая скотный двор. А когда пришла весна, снежные глыбы растаяли, все вокруг начало пробуждаться к жизни, зеленеть и цвести, рабочие выехали в поле пахать для посева, солнце засияло над холмами, поросшими дубняком, а ласточки защебетали над оживившейся землей, Tea с радостью заметила в себе перемену и, оставшись однажды наедине с мужем, сообщила ему, что к Рождеству семья их увеличится новым существом.
Это было в начале декабря. Уже несколько дней тому назад Эриксон говорил о необходимости очистить кровлю от снега. Теперь наступила оттепель; вода бежала ручьями с гор к морю и журчала в водосточных трубах крыши. Ветер снес снег с ветвей деревьев и, освобожденные от тяжести, ели и сосны протягивали на простор свои ветви, влажные и чистые, омытые водою, точно весною.
На море разыгралась буря. Вода приняла резкий голубовато-серый оттенок, на верхушках волн подымались белые пенящиеся гребни и никто из местных жителей не решался ехать за необходимыми рождественскими закупками. Но Эриксону необходимо нужно было ехать на материк, и, захватив трех работников, он отправился с ними к берегу.
Лодки стояли в заливе, защищенном от ветра. Нечего было и думать о том, чтобы плыть на парусах. Эриксон с рабочими отвязали одну из глубоко сидящих в воде лодок, поло: жили в нее несколько запасных весел и все четверо сели у гребл, по два с каждой стороны.
В обыкновенное время один человек мог свободно двигать такую лодку. Но сегодня требовалось не мало усилий, чтобы пробить себе дорогу вперед. Ехать никто не отказывался, но все знали, что вопрос идет о жизни и смерти.
Переезд был не легок и гребцы, пристав к материку, должны были зайти прямо в трактир, чтобы подкрепить себя рюмкою водки. После этого рабочие вернулись к лодке, а хозяин пошел сделать некоторые закупки и пригласить к жене акушерку. Это была энергичная, широкоплечая, болтливая, обстоятельная женщина, которая никогда не соглашалась сразу на делаемое ей предложение, а начинала всегда с возражений. Она заговорила о дурной погоде и дальнем пути. По Эриксон упорно повторял одно: они приехали за ней и теперь слишком поздно ехать за другой. Так как она вовсе не имела серьезного намерения отказать, то очень скоро дала себя убедить, оделась потеплее и последовала за крестьянином, не переставая жаловаться всю дорогу на отвратительную погоду и на собачью жизнь, которую ей приходится вести, — даже в такой ужасный вечер, как сегодня, она не может посидеть спокойно дома.
Рабочие подали лодку к пристани. Они должны были держать и ее втроем, чтобы дать акушерке возможность сесть. По когда она увидала, как высоко подымаются волны и как мала лодка, она быстро отступила назад.
Казалось, вся поездка была совершена задаром. Заметно было по лицу Эриксона, что он начинает выходить из себя. Тем не менее, он сказал совершенно спокойным тоном:
— Нельзя брать назад своего обещания. Мы так же точно боимся за нашу жизнь, как и вы за свою. Но теперь на карте стоить еще и другая жизнь.
Убеждение подействовало. Акушерка села, продолжая ворчать. Люди взялись за весла и лодка отчалила.