На другой день работа не спорилась в ее руках так, как прежде. Она хлопотала, как всегда, по хозяйству, но не могла справиться с своими мыслями. Воспоминание о перенесенном ею насилии возбуждало в ней неприятное, горькое чувство. Ей некуда было бежать, раз она должна была бежать от него.
Эриксон был также не совсем в своей тарелке. Но история его с женою не играла тут почти никакой роли.
С ним случилось то же, что и со многими другими людьми, тяжким трудом добывающими себе кусок насущного хлеба. Не любви принадлежала первенствующая роль в складе его жизни, в образовании его характера. Он женился, потому что ему нужно было кого-нибудь, кто смотрел бы за домом. «К тому же, она мне и нравилась», — прибавил он, впрочем, про себя. Но в жизни ему никогда не приходилось сталкиваться с более утонченным миром чувств. И вчерашний его поступок вовсе не служил предметом его сегодняшних размышлений. Он оставил только по себе какое-то неприятное, жуткое чувство.
А, кроме того, теперь, когда он был трезв, много было вещей, о которых он должен был подумать.
Ему казалось, что он, наконец, нашел то, что могло помочь ему пробиться в люди. Целые месяцы он ходил и размышлял, высчитывал и со всех сторон обсуждал занимавший его вопрос, пока не уяснил его себе во всех подробностях. Он засунул руку в карман, достал табаку, закурил трубку и сказал себе, что дело, наверное, пойдет. Оно не может не пойти. И, прежде чем соседи успеют опомниться, он будет самым богатым человеком в околодке и его мальчику не придется вступить в жизнь с пустыми руками, как пришлось Эриксону.
Это продолжалось несколько дней.
Однажды вечером Эриксон вернулся домой в самом хорошем расположении духа. Он рассказал рабочим массу анекдотов и угостил их за ужином рюмкою водки. За столом просидели дольше обыкновенного, и когда Эриксон вошел в спальню, он был так весел и возбужден, что жена его никак не могла объяснить себе этого.
— Хотелось ли бы тебе разбогатеть? — спросил он, наконец.
Она с удивлением посмотрела на него, обрадовавшись его дружескому обращению к ней. Ей показалось, что горе, вкравшееся в ее жизнь, рассеивается, и она ответила:
— О, конечно! Это было бы очень приятно. Но мне кажется, что нам и теперь живется хорошо.
Он уселся в уголок дивана и тихо засмеялся, закуривая трубку.
— Ну, да, нам живется недурно. Но лучшее всегда будет лучшим.
— Да каким образом все это может случиться?
— Каким образом все это может случиться? — переспросил он. — Это ужь мое дело. Потерпи только немного. Вот что я придумал.
Вынув из жилета ключ, он отпер комод, взял из маленького ящика листок бумаги и с хитрою улыбкой показал ого жене.
— Здесь все положено на цифры, — сказал он. — Теперь послушай. Ты знаешь лес, который находится на границе нашей земли? Он сто́ит очень дорого.
— Ну, так что же? Мы можем брать из него только дрова на топливо. Рубить его мы не имеем права.
— Рубить? Ну, да, конечно. Но я могу его купить, купить его весь, как он стоит и растет. Ты слышала, как лесопромышленники разъезжают по нашим шхерам, как они скупают леса и нанимают людей, чтобы рубить их и перевозить дерево к морю. Если бы мне удалось купить лес в рассрочку, я мог бы заняться зимою рубкой, рубить его исподволь, своими рабочими, свозить его помаленьку к морю и продавать его или на дрова, или на постройки, как придется. Ты, ведь, знаешь, какие здесь есть громадные дубы, какие ели, какие сосны. У нас тут высочайшие мачтовые деревья, которые упадут сами собой, если их во́-время не срубить.
— Да, но разве барон согласится?
— Да, я думаю, что он согласится. Он получит массу денег, а у каждого есть прорехи, которые приятно заткнуть.
Некоторое время они сидели молча, задумавшись. Каждый из них понимал, какую перемену могло произвести это предприятие в их жизни, и странные мысли бродили у них в голове. В комнате стемнело; в маленькие окна проникал слабый свет. Теплая июльская ночь уже объяла поля, леса и луга и среди этой тихой, темной ночи возникала для них смутная надежда, надежда на лучшее будущее, на лучшие дни.
Поздно легли супруги спать.
Было решено, что Эриксон через несколько дней съездит к барону и переговорит с ним о деле. Но начались ненастные дни, а затем наступила жатва. Поездка откладывалась со дня на день. Эриксон думал, что время еще терпит. Лес все стоял на месте.
Прошло таким образом два месяца, пока совершалась уборка сена, ржи и пшеницы. В последние дни пошел дождь и промоклый овес пришлось продержать в копнах в ожидании теплых солнечных лучей, которые бы его просушили.
С солнцем явился и ветер, и на хуторе закипела работа. Наконец, последняя копна хлеба была свезена в ригу и Эриксон вечером сказал жене:
— Завтра я поеду переговорить с бароном.
Был ясный сентябрьский день, когда он сел в лодку и отчалил от берега в надежде вступить скоро в новую жизнь. По морю легкою дымкой стлался туман, смягчая контуры шхер и островов. Солнце светило сквозь него точно большой золотой шар. Легкий утренний ветерок бороздил слегка поверхность водяной массы.