– Я хотел спросить у вас, – сказал Гарри, – почему только мы во всем здании платим вам, а не Готлибу, и почему мы платим в десять раз больше, чем все остальные? Может быть, вы думаете, что у нас другой бизнес, или другой вид бизнеса, или что он больше – гораздо больше, – чем на самом деле, и вдруг это просто ошибка.
– Ошибка? Это не ошибка.
– Но тогда
Вердераме поднял глаза и быстро кивнул головой с выражением гнева и отвращения. Гарри прекрасно понял, что это значит, и охранники прекрасно поняли, что это значит. Двое полицейских на южной стороне площади, также прекрасно понявшие, что это значит, отвернулись, когда четверо начали избивать Гарри, который, если бы и попытался сопротивляться, не смог бы справиться с ними без оружия и, зная это, помышлял только о бегстве. Не сумев вырваться, он пытался защитить себя руками, плечами и согнутыми ногами. Они наносили размашистые, продуманные, хорошо направленные удары, выбирая место на его теле и ударяя по нему так, словно кололи дрова или били по мячу для гольфа.
Круживший, как тигр, Вердераме поднял руку, обозначая паузу. Они остановились. Гарри оставался в том же положении, как будто они все еще наносили удары, из легких, заполненных жидкостью, вырывался крик. Вердераме сказал:
– Я не хочу тебя здесь видеть, когда выйду из этого ресторана. Поэтому, как бы ты себя ни чувствовал, в сознании ты или нет, убирайся прочь. Это мой ответ на твой чертов вопрос.
Затем они снова стали его избивать. Даже если бы у них были руки пианистов, это было бы ужасно, но их кулаки были огромными и твердыми, и напоследок каждый по разу пнул его со смехом, как дети, играющие в футбол мячом, с которым они еще не научились управляться.
Гарри изо всех сил старался оставаться в сознании, но не мог, и последнее, что он помнил, лежа на тротуаре и истекая кровью, был страх, что он все еще будет там, когда Вердераме выйдет. Он не мог ни двигаться, ни оставаться в сознании и просто позволил себе отключиться.
Двое копов подошли, пошевелили Гарри ногами, но никакой реакции не последовало. Тогда один из них отправился к телефонной будке, чтобы вызвать «Скорую помощь». Водителю «Скорой» они сказали то же, что написали в полицейском протоколе: мол, буйный пьяница напал на прохожего, упал и сам себя поранил. В конце концов Корнелл нашел его в Белвью[74], в крови и без сознания, а Кэтрин, приехав туда, перевезла его в больницу Св. Луки. Через некоторое время он начал ходить и разговаривать, хотя еще не мог делать и то и другое одновременно.
Теперь, когда обильно текла чужая горячая вода, все для него прояснилось. Потерять все можно в один миг или на протяжении долгого времени. Можно столкнуться с природными силами или какими-то еще, которых нельзя преодолеть добродетелью. Мужество, величие, честность – все может быть побеждено. Он понял это на поле боя, когда видел, как смерть выбирает жертву среди солдат. Но после такой войны, в которой погибли десятки миллионов, как можно было терпеть коррупцию? Как могла маленькая армия Вердераме править в восьмимиллионном городе? Как могли допустить это после стольких жертв, в стране, где миллионы мужчин пришли с войны закаленными солдатами? Для этого не было никаких оснований, и все же это было так, и, как горячая вода через край слива перетекала в небытие, так же утекут его деньги, а потом, в конечном счете, и вся его жизнь.
Когда в десять часов приехала Кэтрин, он очень устал после длительного пребывания в ванне. Она никогда не была серьезно больна или ранена и не понимала, что такие состояния сопровождаются слабостью и изменением восприятия времени. Нетерпеливо ожидая его выздоровления, она понятия не имела, что, как только это произойдет, ему потребуется время, чтобы наверстать упущенное, и что в каком-то смысле ему это никогда не удастся. Всегда одинокая и добрая, она знала в основном победы, даже (в конечном счете) над Виктором, и полагала, что у Гарри должно быть так же. Ему казалось, что она говорит слишком быстро.
– У нас премьера в театре Шуберта в Бостоне двадцать третьего.
– Августа? – спросил он, как будто это было возможно.
– Сентября, Гарри! Сидни говорит, что это отлично, потому что все вернутся из отпусков и с каникул, в том числе и студенты, которые только приступят к занятиям и еще ни о чем не будут беспокоиться.
– При чем здесь беспокойство?
– Когда они не беспокоятся об оценках или о том, что могут отстать, то чаще выходят.
– Я так не думаю.
– Разве ты сам не гулял? – Было ясно, что он не гулял. А в своем нынешнем состоянии он выглядел так, будто никогда и не мог этого делать. Тем не менее она настаивала: – Почему?
– В начале каждого семестра я работал так, словно от этого зависит моя жизнь. Я всегда усердно занимался первые пять или шесть недель, как остальные занимаются перед экзаменами. – Он устал и остановился.
