Войдя в салон, Гарри и Кэтрин увидели небольшое помещение с кожаными банкетками вдоль стен, в конце которого стоял стол, покрытый белой скатертью. Вазы с цветами были закреплены в держателях с кардановым подвесом[77], и весь интерьер освещался, как в дорогом ресторане на Верхнем Ист-Сайде. Как только они сели рядом на банкетку и пристегнулись ремнями безопасности, двое мужчин спрыгнули из переднего люка, закрыли его за собой и прошли в кабину экипажа. Главная дверь уже была закрыта на засов. Двигатели завелись один за другим и достигли равных оборотов. Стюардессы заняли свои откидные кресла, со щелчком застегнули пряжки ремней, и двигатели ожили, толкая самолет вперед по слегка рябящей воде.
Преобладающие голубые и серебристые оттенки залива спрессовались жарой в переливчатую дымку, по контрасту с которой любой проблеск золота захватывал дух и гипнотизировал: золотые серьги стюардесс, игра солнечных лучей и теней в салоне, далекие небоскребы – некоторые из них были желтовато-золотистыми, даже обычные хорошо отполированные медные детали салона. Их сияние в рассеянном серебряном свете создавало вокруг них светящиеся ореолы, но не плоские, а шарообразные. И хотя в серьгах у Кэтрин были бриллианты размером с пуговицу, их затмевало свечение ее золотых волос.
Самолет развернулся и устремился вперед с открытыми дросселями и оглушительно ревущими двигателями. Луч солнца упорно блуждал по салону, цепляясь за розу в закрепленной в карданном подвесе вазе, которая медленно поворачивалась, словно ловя свет, разогревавший розу до цвета пожарной машины. Когда огромный самолет поднялся из воды в воздух, все засверкало. С военной слаженностью стюардессы одновременно отстегнулись, одна бодро двинулась в камбуз, а другая предложила пассажирам шампанское. Кэтрин отказалась, уверенная, что Гарри последует ее примеру, но тот ее удивил.
Она показала стюардессе, что присоединится к нему.
– Но ты же на самом деле не пьешь.
– Сейчас я никак не могу отказаться.
– Почему?
– Потому что я сижу на решетчатой скамейке, на мне парашют, карабин, ранец, боеприпасы, сигнальные ракеты, продукты и много еще чего. Парашютные ремни плотно, до боли сжимают тело, из-за чего у меня обостряется клаустрофобия. Я не могу снять этот мерзкий шлем, потому что для него нет места на коленях. Карабин из-за вибрации все время норовит упасть. Звук оглушительный. Я окружен десятками мужчин, в салоне воняет, мы готовимся к прыжку, чтобы вступить в бой, начался зенитный обстрел, самолет маневрирует, уклоняясь от снарядов, всех тошнит. Я делаю все возможное, чтобы меня не вырвало, некоторым это не удается, и я вижу только дьявольский красный свет, черный блеск смазанного оружия и мигающие глаза. Так что если сейчас, в двух милях над землей, красивая женщина с волосами, сияющими в лучах солнца, предлагает мне бокал шампанского, нет никакой возможности отказаться, потому что дареному коню в зубы не смотрят – что бы это ни значило. Я действительно не знаю, что это значит.
– Зато я знаю, – сказала она, и тут клипер заложил вираж.
Несколько минут он следовал над Зундом, прежде чем пересечь Лонг-Айленд в районе Айлипа, ненадолго набрав высоту только затем, чтобы начать спуск над Вест-Хэмптоном. Он летел параллельно берегу, как будто после многих лет преодоления Атлантического, Тихого и Индийского океанов решил направиться в Европу. Когда они спустились, стал отчетливо виден прибой. С большой высоты он казался спокойным, размеренным, медленно ползущим. Но с более близкого расстояния больше напоминал табуны лошадей, галопом скачущих к берегу. С этой точки обзора он быстро, настойчиво и целеустремленно наступал широким фронтом. Видеть, как он рушится на берегу и отступает в потоках пены, было подобно наблюдению за разгромом вторгающейся армии.
Относительно спокойное море позволило им сесть в океане, а не в бухте. Первое касание пришлось напротив канала у клуба «Джорджика», второе – далеко за клубом, затем последовала серия касаний с убывающими промежутками, словно у плоского камешка, брошенного параллельно поверхности пруда, при этом самолет оставлял за собой сплошную белую борозду, становившуюся тем глубже, чем медленнее он двигался. Они остановились почти напротив пляжа Хейлов. Затем повернули на девяносто градусов влево, вырулили к дорожке, шедшей через дюны к дому, и закачались примерно в тысяче футах от берега с двигателями на холостом ходу, меж тем как волны медленно подталкивали их к земле.
При приближении с воздуха, а затем при каждом подскоке самолета они видели дом. Защищенный дюнами от ветра и прибоя, с садами, полями и бассейном – сапфиром чистой воды, – издалека он выглядел еще лучше, чем с близкого расстояния. Для нее он был родным домом, но ему, поскольку он знал, что должен заработать его и что это, возможно, никогда не удастся, дом этот казался особенно прекрасным из-за своей недоступности.
