– Почему? – осторожно спросила она.
– Чтобы заложить основание.
Машинально подумав об основании семьи, она на мгновение смутилась.
– Знаний, приобретенных на курсе, – пояснила она самой себе.
– Овладеваешь предметом с самого начала или вообще никак. Я прочитывал все, что требовалось, и все комментарии – не конспекты, но вопросы, аргументы, ответы, – все сверх программы. То, что рекомендовалось, я тоже читал. Запоминал отрывки, таблицы, схемы и правила…
– А была ли какая-то особая причина?
– Надо было получать «А» по всем предметам.
Это ее огорчило. Это шло вразрез с духом Лиги Плюща, казалось чем-то почти антиобщественным. Ее реакция была непосредственной и шла не от ума, но ее вопросы, хотя и невысказанные, были недвусмысленны: почему ты был таким одержимым? Почему тебе так нужно было выделиться? Не было ли в этом чего-то темного и агрессивного, чего-то излишне воинственного? Он прочел эти вопросы у нее в глазах.
– В тридцатые годы от нас ожидали именно этого. Наше присутствие не особо приветствовалось. Если еврей не блистал в учебе, всегда возникал неявный вопрос: за какие заслуги ты здесь находишься? Где твой билет? Мне требовался билет, и мне приходилось добиваться его самому.
– Тебя, наверно, ненавидели за то, что ты так усердно занимался?
– Да, – сказал он, припоминая, – но что я мог сделать, кроме как заниматься еще усерднее? Я греб и фехтовал с одинаковым упорством, получал столько же, сколько терял, и терял все, что приобретал.
– И ты никогда никуда не ходил просто ради развлечения, забыв о борьбе?
Он на мгновение задумался.
– О борьбе меня порой заставляли забыть девушки – их доброта и кротость. Иногда они были настолько добры, что я думал: что я, черт возьми, делаю? Но этого никогда не было вполне достаточно, поскольку мир грубее, чем они, я это знал и поэтому продолжал бороться. Усерднее всего я занимался в сентябре и октябре. Но это хорошее время для премьеры. Сидни прав.
Разговор утомил его, и у него закрылись глаза. Пока он спал, Кэтрин читала газету, но как только он зашевелился, она буквально набросилась на него с заявлением, что остановится в «Ритце»:
– Как и вся труппа. Это необходимо, чтобы произвести впечатление на газеты и заявить о себе на самом высоком уровне. Экономнее было бы остановиться в каком-нибудь пансионате Саут-Энда, но если журналисты из «Глоба» придут брать интервью в такой пансионат, они могут предположить, что мы не на вершине Бродвея, и так и напишут в своей статье. Бэрриморы[75] не останавливаются в пансионатах. Надо держать марку. – Она подошла ближе к его постели. – Первые репетиции в Бостоне начнутся после Дня труда[76]. Родители пригласили нас на выходные в Бар-Харбор. Если повезет с погодой, которая в Мэне всегда сомнительна, будет прекрасно. Ты к тому времени уже достаточно поправишься, чтобы ходить и плавать. Никого больше не будет. Там скромнее, чем в Ист-Хэмптоне, нет прислуги и очень тихо. Они знают, что ты болен.
– Ты рассказала им, из-за чего?
– Нет, сам расскажешь.
– Мне столько всего придется им рассказать.
– Об остальном они уже знают.
– Знают?
– Кто-то им рассказал. Потом они спросили у меня, и я подтвердила.
– И что они сказали?
– Ничего не сказали.
– Ничего?
– А что они должны были сказать?
– Не знаю.
– Они цивилизованные люди.
– Да, знаю, и я не буду завоевывать их так же, как Гарвард.
– Ты когда-нибудь был в Мэне?
– Когда-то в Мэне я познакомился девушкой, на острове около Портленда. Дело было летом. Нам обоим было по двадцать, но она совсем не была на тебя похожа.
– Это хорошо, – сказал Кэтрин, поддразнивая его, – потому что в противном случае тебе сейчас пришлось бы туго.
Иногда на войне, обессиленный и почти потерявший веру, в минуты, когда смерть казалась неминуемой, Гарри склонял голову, закрывал глаза и молился. Не о победе и не о жизни. Он ничего не просил. Он просто молился. И, смиряясь, он возвышался и получал способность предвидеть ход сражений, которые разворачивались перед ним, словно в замедленной киносъемке, противник застывал и почти не двигался, как нарисованный. Теперь, хотя и не так сильно, он тоже ждал, чтобы ему указали путь впереди. Для полного заживления сломанных ребер требовалось несколько месяцев, но уже через несколько дней после выписки он начал бегать и плавать, правда, с осторожностью. И хотя все еще было жарко, постепенно остывающее солнце давало понять, что после сентября собирается наступить осень.
Как раз перед выходными накануне Дня труда позвонила Кэтрин и сказала, что если он успеет собраться, то она заедет за ним на такси (она добавила «милый») не в половине девятого, а через час. Тот, чье имущество многие годы умещалось в рюкзаке и кто при этом ни в чем не ощущал недостатка, хотя полрюкзака занимали боеприпасы, разумеется, мог собраться за час.
