– В молодости они туда все-таки заглядывают, но, правда, не в качестве карьеры. Во вспомогательных службах в основном работают ирландцы, те самые, из среды которых уже сотню лет появляются честные копы. Большинство наших сотрудников связаны родством, и все знают друг друга. Они как одно племя. Это клан, и всем этим людям, соли земли, присуща та целостность натуры, что бывает у святых.
– А итальянцев вы избегаете брать, папа? – спросила – Кэтрин.
– Мы еще не достигли такой стадии, чтобы кого-то избегать, а когда лед на американских реках тронется, а он обязательно тронется, мы тем более не будем этого делать. Но пока что этим занимаемся мы и ирландцы, и с мафией мы пребываем в разных вселенных. Я не знаю, как еврейские фирмы справляются с еврейскими гангстерами, потому что в еврейских фирмах работают почти исключительно евреи, так что возможность для проникновения есть на всех уровнях.
– Я имел в виду не откаты или хищения, – сказал Гарри, обходя тему этнической принадлежности, которая заставила Кэтрин нервно елозить ножом по скатерти, – а чистое вымогательство, крышевание. Еврейские гангстеры контролируют одежный бизнес, ирландские гангстеры в Бостоне контролируют правительство, а мафия вымогает деньги за так называемую защиту практически у каждого предприятия в Нью-Йорке. Но не у вас?
– Нет. Берут у тех, кого знают. Надо знать, кто они, как работает их бизнес, где они живут, что думают и что будут делать, если на них нажать. В районе Двадцатых улиц есть турецкий район. Я тебе гарантирую, что мафия их не трогает. Все они тесно связаны, черт знает о чем друг с другом говорят и будут сражаться и умирать, но не сдадутся вымогателям.
– Откуда ты это знаешь, Билли? – спросила Эвелин.
– Я всю жизнь живу в Нью-Йорке.
– Но я тоже.
– Я чаще выхожу из дома, Эвелин. Моей обязанностью всегда было защитить тебя и Кэтрин. Я иногда сталкиваюсь с жестокими вещами и грубыми людьми. – Возвращаясь к теме, он продолжал: – Мы – последняя линия обороны. Как у турок, у нас есть своя культура, свои районы, свои организации, и для вновь прибывших мы загадочнее всего, потому что живем здесь дольше всех, у нас есть власть, и мы – не я – носим лиловые брюки и канареечно-желтые пиджаки, которые, я уверен, пугают их так же, как нас, возможно, напугали бы регалии охотника за головами из Новой Гвинеи. Как им, черт возьми, понять того, кто носит мадрас[80] и канотье[81]? Они и не могут. Это как Розеттский камень[82] без греческого текста. Клан – это высшая сила, не имеющая себе равных. А шляпа и мадрас – это его оперение. Тем не менее, – продолжал он, – мафиози знают, как бороться и с аристократией, и с ее правительством. Вот почему они вышли на первый план. И даже если мы для них недоступнее и непонятнее всех прочих, мы также представляем собой и самый богатый приз. Время от времени они на нас нападают.
– И что происходит?
