– Теоретически я бы возражал, если бы они воспитывались как христиане и тем самым отдалялись от своего отца. Я бы возражал, если бы их отец сменил вероисповедание и тем самым предал все колена своей семьи, начиная с Авраама. Я бы возражал, если бы они воспитывались как евреи и тем самым отдалялись от своей матери. И я бы возражал, если бы их мать изменила свою веру и тем самым отдалилась бы от меня. И, конечно, если бы они не придерживались никакой веры, не были бы частью никакой традиции, я был бы убит горем, что генеалогические линии, так долго сохранявшие верность, упорство и отвагу, пришли к такому бессмысленному концу.
– Мы не думали об этом, – сказал Гарри, – потому что так сильно любим друг друга, что по сравнению с этим все кажется незначительным. Может, я слепой гордец, но мне это представляется вопросом веры.
– Как это?
– Я верю в Бога. Не как в проявление человека, но как во всемогущую силу. Если он сотворил мир таким образом, что я полюбил Кэтрин, я верю, что он позаботится об этом и что в конце концов все будет хорошо. Его заповеди фундаментальны и идут от сердца и души, даже если человек сводит их к догмам, созданным им самим в зарослях сухого тростника. Иногда поднимается буря и наклоняет тростник, чтобы открыть мир небу.
– Какой именно теологии это соответствует?
– Божественной теологии.
– Чем она доказывается и подтверждается?
– Всей природой, богатой жизнью. Я пришел к этому убеждению не путем рассуждений. Меня к нему привели, принесли, как ребенка на руках.
– Это, конечно же, ересь.
– Ну да, то есть вы сами можете со мной говорить, преподаватели могут меня учить, городской совет Вест-Хэмпстеда может диктовать законы, которые управляют мной, когда я через него проезжаю, «Вестерн Юнион» может отправлять мне сообщения, мафия может меня принуждать, поэт может очаровывать, логик может убеждать, а оратор может увлекать, и только Бог лишен всех этих полномочий и принужден всегда оставаться безмолвным, уклончивым. Кто может принудить Его?
– Может быть, это его выбор, – сказал Билли, который, хотя Гарри этого не знал, был подготовлен для богословской дискуссии гораздо лучше, чем большинство людей могло бы подумать.
– Чем это доказывается или подтверждается? – вернул его вопрос Гарри. – Даже если его выбор был, есть или будет в этом, разве Он не может передумать, сделать исключение, действовать не по одной схеме, позволить себе противоречия или воспользоваться уловками, головоломками и ловушками? Моя традиция, Билли, если позволите, считает посредничество вторичным. И так же, я уверен, считает и ваша традиция.
– Но чем больше отдаляешься от посредничества, – сказал Билли, – тем больше рискуешь впасть в безумие, гордость и заблуждение.
– Это очень рискованно, согласен, это одна из самых опасных вещей в мире, – и здесь он выделил свои слова, проговорив их подчеркнуто твердо, – главной защитой от которой выступает Божья благодать.
– Хорошо, я впечатлен, – сказал Билли, – но как насчет практических вещей? Мир устроен так, что ты, как тебе хорошо известно, во многих отношениях не можешь двигаться в нем так же свободно, как я. У ваших детей не будет такой же свободы, как у меня. Это неправильно, но это так. Вы не можете жить в определенных местах, посещать определенные рестораны, работать в определенных областях, учиться в определенных школах…
– Я знаю.
– И долгие истории обеих наших семей навсегда изменятся. Для любого вполне естественно хотеть, чтобы его дети и внуки были похожи на него и на тех, кто был до него, оказались если не полным, то хотя бы слабым эхом после того, как он уйдет. И дело не только в этом, но и в ней, в Эвелин. Нет ничего неразумного в том, чтобы желать преемственности, не так ли? Разве это антисемитизм? Разве твой отец не чувствовал бы такого же дискомфорта в подобной ситуации?
– Да, и я не скажу, что этому надо противостоять одним только старанием сделать мир совершеннее, потому что это означает уклоняться от ответа на вопрос, заменяя его очевидной невозможностью. Конечно, мы хотим преемственности веры, внешности, вкуса, пристрастий, образа жизни, морали. Мой отец согласился бы. У меня нет ответа, и у него бы не было, но он также признавал, что браки заключаются на небесах, из-за чего и происходит так много неприятностей на земле. Мой единственный ответ на эти вопросы, мой единственный ответ, который представляется мне достаточным, состоит в моей любви к Кэтрин.
Они были в сорока милях от берега, но Билли держал курс в открытое море и не поворачивал. Было еще довольно рано, и радио предсказывало великолепную погоду. По морю, синему и прозрачному, ходила зыбь не выше фута. Минут через пять-десять, на протяжении которых он, казалось, что-то серьезно взвешивал, Билли спросил:
– Должен ли я из этого разговора сделать вывод, что вы с Кэтрин все-таки собираетесь пожениться?
– Да.
– Тогда почему ты до сих пор не попросил у меня ее руки?
– Я надеялся сначала поправить свои дела.
