– Это верно, – сказал Гарри. – В парке, в очертаниях какого-нибудь здания, в речи, в приготовляемом блюде, в дневном распорядке. Во Франции даже во время войны все после полудня останавливалось, и люди возвращались домой, чтобы пообедать и подремать. Каждый день в одно и то же время семьи воссоединялись. Это было источником силы и единства, которые никто и ничто не могло сломить – ни немцы, ни война. Я бы хотел, чтобы и мы здесь делали так же – работали, чтобы жить, а не жили, чтобы работать.
– Театральные люди говорят, что они так и живут, не так ли? – спросил Билли.
– Да, но они живут напоказ. Что это за жизнь, если постоянно рассчитываешь, какое ты произведешь впечатление? И в обеденное время они еще не вылезают из постели.
– Тебе не очень-то нравится богема, Гарри?
– Я принимаю их такими, какие они есть. Просто называю вещи своими именами.
– Я беспокоюсь о Кэтрин, – признался ее отец, – мне кажется, это для нее не очень хорошая компания.
– Они не настолько плохи, – сказал Гарри, – как сыновья некоторых инвестиционных банкиров.
– Понятно, что ты не любишь Виктора.
– Да уж, от него я не в восторге.
– Я понимаю. Он всегда поражал нас с Эвелин своей чрезмерной вежливостью, за которой что-то скрывалось, возможно, многое. С двухлетнего возраста. Мыслимое ли дело? В таком возрасте? Вежливость чудесна, когда она глубока и тиха, как озеро, но не когда обрушивается, как водопад. Он никогда не называл меня Билли. Я знаю его всю жизнь, и он ни разу не назвал меня Билли. Все зовут меня так, это мое имя, ради бога. Я не люблю церемоний. Ты называешь меня Билли…
– Я стараюсь этого не делать.
– Когда мы только познакомились, ты, естественно, этого не делал, а теперь бы уже пора.
– Билли, – сказал Гарри.
– Что?
– Просто попробовал.
– Правильно. Смотри-ка, они заснули. Ты так и не рассказал, что у тебя случилось. Может, я смогу помочь.
– Я ценю ваше предложение, но не могу принять вашу помощь, как никогда не смог бы работать в вашей фирме или жить на деньги Кэтрин, ни на ее собственные, ни на ее наследство, в этом есть что-то, что сделало бы меня недостойным ее.
– А что заставляет тебя думать, что в противном случае ты ее достоин?
– Она. И я ей верю, я хочу оправдать ее ожидания.
– Это она сказала тебе, что ты не должен жить на ее деньги или работать на меня?
– Наоборот, она хочет помочь мне изо всех сил. Она щедра. У нее доброе сердце. Она бы все отдала.
– Но ты бы не принял?
– Нет, конечно.
– А что будет – раз мафиози тебя избили, это недобрый знак, – что произойдет, если они тебя прикончат? Я имею в виду, убьют?
– Если меня убьют, Кэтрин какое-то время будет чувствовать себя как солдатская вдова, которых сейчас много. Потом начнет новую жизнь. Такое сейчас повсюду случается.
– Чего они от тебя хотят?
– Чтобы я ушел из бизнеса.
– Ты уверен, что им не просто деньги нужны?
– Они требуют гораздо больше денег, чем мы можем дать. Они хотят выдоить нас полностью, а затем убить.
– Зачем же убивать корову, которую можно долго доить?
– У них есть заказчик, может, это их родственник, я не знаю. – Билли передвинул румпель, изменив курс на несколько градусов. Парус напрягся, кильватерный след изогнулся, и солнце, как прожектор, который повернули с помощью рукоятки, полностью залило светом кокпит.
– И что ты собираешься делать?
– Все меня об этом спрашивают, потому что никто не знает ответа, и я тоже не знаю.
– Что, если я дам тебе денег? Устрою в другой бизнес? Или возьму тебя в свою фирму?
– Это как раз то, что я не могу принять.
– Я понимаю, но ситуация чрезвычайная. А это может спасти тебе жизнь. Кэтрин тебя любит. Я сделаю все, что потребуется, и это не составит мне никакого труда.
– Вы бы не спасли мне жизнь, потому что в этом случае меня вряд ли можно было бы назвать живым. На кону больше, чем вам кажется. Этот бизнес создал мой отец. Он вложил в него всю свою жизнь, а потом завещал мне. Это означает, что они ведут атаку на моего отца, на его волю и его надежды. Значит, они нападают и на мою мать. И на Кэтрин. «Отнимите вы дом, отняв опору, / Державшую его. Лишите жизни, / Когда лишите средств на эту жизнь»[84]. Они отнимут у меня прошлое, настоящее и будущее. Я не позволю им это сделать.
– Но ты же не промышленник. Ты не сможешь нанять частную армию, не сможешь купить все правительство.
– Я знаю.
– Что же ты собираешься предпринять? Ты не хочешь спасаться бегством. Не хочешь принять мою помощь. Твое положение очень затруднительно.
– Очень.
– И ты ожидаешь, что я одобрю твой брак с Кэтрин?
– Надеюсь на это.
– Как вы будете воспитывать детей?
– То есть?
– Христианами или иудеями?
– Понимаю.
– Нет, не понимаешь. Ты очень многого не знаешь, и мой вопрос вполне уместен. Как вы будете воспитывать детей?
– Мы это не обсуждали.
– Лучше обсудите, потому что надо сделать выбор. Они будут либо христианами, либо иудеями, либо никем, либо какой-то непонятной помесью, то есть тоже никем. Они будут тем или иным, что, по крайней мере первоначально, определите вы с Кэтрин. Не я ставлю этот вопрос, его ставит жизнь.
Спокойно, как дипломат, Гарри спросил:
– Каковы ваши возражения?
