На солнце и в тени полностью

– Значит, так, – сказал Билли, просто чтобы начать. – Эвелин родилась в 1899-м. Ее мать родилась где-то в конце семидесятых, точнее неизвестно. – Гарри показалось странным, что такие люди, как Хейлы, могли не иметь сведений о своей родословной. – Я познакомился с Эвелин летом двадцатого, когда ей исполнилось двадцать один. Я был твоего возраста. Это случилось за обедом на Норт-Шоре. Я все еще слышу звон стеклянной посуды и шуршание волн по галечному пляжу, до сих пор вижу розы на столе. Боже, она была не просто красива, в ней было нечто большее, и я влюбился в нее с первого взгляда. Она тоже в меня влюбилась, но мне пришлось ее добиваться. Сначала я думал, что она просто стесняется или хочет, чтобы я окончательно влип, но нет, она в самом деле меня избегала. Набравшись решимости, я последовал за ней в Принстон. Собственно, не последовал: я знал, где живет ее семья, и в моем появлении в Принстоне не было ничего странного, поскольку в свое время я получил там степень бакалавра. Я позвонил ей и спросил, примет ли она меня. В тот вечер, когда я знакомился с ее семьей, лужайки, помню, были темно-зелеными, мокрыми от недавнего дождя. Я был в ужасе. Ее отец был протестантским богословом. Я никогда с ним не сталкивался, поскольку специализировался в области экономики, а это, несмотря на то, что думают многие мои знакомые, не совсем одно и то же. Тем не менее я о нем слышал, так как в то время он был широко известен. Итак, там присутствовали Эвелин Томас, ее отец и мать, и явился я. Я выглядел довольно презентабельно, они, как и все, конечно, знали о моей семье, и было ясно, что мы с Эвелин влюблены, хотя она и делала все возможное, чтобы этого не показывать. Но они, как и она, были очень обеспокоены, как будто неустойчивое равновесие, которое им удавалось поддерживать на протяжении многих лет, вот-вот могло рухнуть. Проблема заключалась в том, что замужество Эвелин должно было выявить некое обстоятельство, которое они скрывали, потому что не могли поступить иначе. Бабушка и дедушка Эвелин со стороны матери фактически были дальними родственниками моей семьи в Бостоне. Не буду отягощать тебя этими сложностями. Это никому не нужно. Они, эти бабушка и дедушка, были бездетны, пока в начале восьмидесятых не удочерили белокурую и голубоглазую девочку, сироту из Северной Европы. Откуда-то из Прибалтики, возможно, из Эстонии, а может, из Санкт-Петербурга – не знаю. Знали только они. Она, вероятно, осталась бы в Европе, если бы после кишиневского погрома не начался массовый исход евреев из всей России, а не только из Молдавии. Так она попала в детский дом в Спрингфилде, штат Массачусетс, где они нашли ее и удочерили. Эта девочка, мать Эвелин, родилась еврейкой. Тем не менее поскольку ей было всего пять лет или около того, они хотели воспитать ее как христианку и спасти ее душу, как того заслуживала их дочь. Но она этого не хотела. Она так и не смогла забыть своих родителей. Она все понимала и даже в пять лет готова была скорее умереть, чем отказаться от своих – боже – младенческих воспоминаний. Они не могли ее принуждать и не стали этого делать, предоставив этому вопросу затмиться их любовью. Он никогда не поднимался. Звучит знакомо, да? Когда она выросла, то вышла замуж за либерального богослова Томаса, чья любовь к ней оказалась сильней всех остальных соображений. Затем они вырастили свою дочь, мою жену, тоже «нейтрально». Вот что происходит, когда все смешивается и люди воспринимают указания от Бога, а не от человека. Томас был протестантским богословом, который, как и ты, верил во всемогущество Бога и прямое общение с Ним. Как и ты, он думал, что Бог обо всем позаботится. Поскольку он был богословом, никто не ставил под сомнение религиозные воззрения его дочери, считая, что она, конечно, добрая и благочестивая христианка, ходит в церковь и в воскресную школу. Что ж, ни в церковь, ни в воскресную школу она не ходила, а потом появился я и женился на ней. Мы не венчались в церкви, и нам сошло это с рук из-за войны и инфлюэнцы, а впоследствии обо всем этом просто забыли. Эвелин всегда была верна своей матери, но не придерживалась никакой конфессии, и, когда родилась Кэтрин, я спросил, и она мне разрешила – легко, потому что так же воспитывали и меня, – воспитать ее как христианку или как приверженку епископальной церкви. На выбор. В тех довольно редких случаях, когда я появлялся на церковных службах, я брал ее с собой – когда она была ребенком. Она думает, что она христианка, чувствует себя христианкой. Но на самом деле ее бабушка была еврейкой, и ее мать – еврейка, при всем уважении к Колониальному клубу, «Джорджике» и Социальному регистру[85], которые нас вышвырнули бы, если бы это было известно, – мне, правда, на это наплевать. Так вот, если ее бабушка была еврейкой и ее мать тоже, то, скажи мне, кто же тогда Кэтрин?

Гарри отшатнулся, как от удара.

– Вы это просто так говорите? – спросил он.