– Скорее граду, – сказала она. – И я не из Техаса.
– Тебя это вернет к жизни?
– Мне надо быть осторожной, – ответила она. – Надо научиться делать, что делаю, и пробиваться, как бронетанковая дивизия. Только вот я не бронетанковая дивизия. Я не железная, вот в чем проблема, хотя, будь я железной, это тоже оказалось бы проблемой.
– Играй свою роль каждый день, – сказал Гарри, – пока идет спектакль. Это даст тебе такую силу, какой ты даже представить себе не можешь. Так закаляют сталь и лечат гикори. Сильными не рождаются, сильными становятся.
Он заключил ее в объятия, и она оставалась в них почти до самого выхода к занавесу, слушая музыку сверху, приглушенную и нечеткую, звуки рожков и дорожного движения, просачивающиеся через вход на сцену, и жесткое жужжание вентилятора, похожее на ветер, дующий в парусах.
Билли и Эвелин снова были поражены и полны гордости. Они считали, что пение Кэтрин, то, как великолепно она держится на сцене, и ее финансовая независимость позволят ей пережить все трудности, которые Виктор или кто-либо еще могли чинить на ее пути. Всего лишь год назад окончившая колледж, при выходе к занавесу она вызвала те особо бурные аплодисменты, ради которых и живут актеры. И это было не в кампусе колледжа или в Провиденсе, а на Бродвее.
Кэтрин, однако, не была столь оптимистична. Она понимала, что́ ей все говорили, но это ей приходилось петь, и она, ко всему прочему, обладала некоторой нетерпеливостью, свойственной молодости. Даже Билли была свойственна нетерпеливость молодости. Возможно, потому, что половина его друзей и соратников теперь умерли, ему было не по себе, если время тратилось впустую.
Вместо того чтобы ждать рецензий, как в Бостоне, Кэтрин решила последовать примеру президентов девятнадцатого века в ночь после выборов и пойти домой спать. Билли предложил сделать остановку в ресторане «21», чтобы облегчить переход из одного состояния в другое, но она отказалась. В сущности, она почти не испытывала того эйфорического подъема, который заставляет умы актеров ночью после выступления долго крутиться с высокой скоростью, зачастую утихомириваясь только с помощью алкоголя. Решив, что плоды своего труда она может пожать спустя годы, а то и вообще никогда, она была сугубо деловой. Они вернулись домой, высадив Гарри на Сентрал-парк-уэст. Билли и Эвелин успели привыкнуть видеть свою дочь в его объятиях, привыкли видеть, как они целуются. По тому, как они прикасались друг другу, ее родители понимали, что она все сделала правильно и ей повезло, и в половине первого ночи привратнику дома 333 по Сентрал-парк-уэст пришлось придерживать дверь открытой дольше обычного, пока Кэтрин с Гарри обнимались в полуночной синеве.
Хейлы уехали, а Гарри, как всегда, поднялся на лифте, почти ошеломленный отсутствием Кэтрин. Не быть рядом с ней, не смотреть на нее, не целовать ее было неестественно. Особенно болезненным это было сейчас, потому что он знал: если он решится на то, что имел в виду Вандерлин, оба они подвергнутся опасности, как бы тщательно ни скрывал он от нее, чем будет заниматься, и потребуются длительные расставания.
Прежде чем Хейлы добрались до Саттон-плейс, Гарри сумел заснуть. Сон обладал двойным волшебством. Он вдвое сократит время до завтрашней встречи с ней на обеде, а пока он спит, она будет ему сниться. Когда любишь, всегда снится тот, кого любишь. Спустя десять, двадцать, тридцать или сорок лет сновидения настолько ясны и реальны, что потрясают до глубины души. И если любовь может быть отвергнута или подавлена, они так живы, что обжигают.
Рано утром, когда солнце начало светить в окна со стороны Лонг-Айленда поверх мостов, а вся труппа, обессиленная, спала, Кэтрин была свежей и бодрой, раньше всех поднявшись на третий и последний день бабьего лета. Она быстро оделась и пошла к газетному киоску на углу Пятьдесят седьмой и Первой, а затем поспешила домой с кипой газет, за которые, не в силах ждать сдачи, заплатила слишком много: «Таймс», «Триб», «Пост», «Джорнал-Америкэн», «Дейли ньюс» и парочка других, которые, скорее всего, не могли позволить себе послать кого-нибудь в театр, чтобы написать рецензию.
Открывая газеты одну за другой на просторном кухонном островке, она бегло их просматривала. Потом стала читать более тщательно. Закончив, отступила на шаг, глядя на груду газет, распростертых, словно белые крылья мертвых лебедей или гусей, валяющихся на каменных плитах пола. Все рецензии были хорошими, некоторые великолепными, но ни в одной о ней не упоминали ни строкой, ни фразой, в них не было ни ее, ни ее героини, ни тех обвинений, которые были во всех бостонских газетах.
Она оказалась стерта. Это было хуже, чем подвергаться нападкам. Это не возбуждало эмоций, а гасило их. Молчание было причиной молчания. Она стояла на кухне, глядя на газеты как будто без боли и потрясения, ее сердце просто остановилось.
