– Разве это не кажется совершенно естественным? – спросила она. Он сидел справа от нее за квадратным столиком, покрытым ослепительно-белой скатертью. Его стул стоял напротив нее, но он придвинулся ближе, прихватив с собой и тяжелый фарфор с серебряными приборами.
– Что именно? – Вознесшиеся над городом на много этажей, они словно летели, а полуденному солнцу, теперь довольно низкому, хватало сил, чтобы все вокруг было отчетливым, но не размытым от его яркости. Гавань была цвета Средиземного моря у берегов Мальты. Вверху, на уровне глаз и ниже проносились тонкие клубы полупрозрачного тумана. Солнечный свет отражался от стекла и камня до самого Бэттери-парка, а ветер был удивительно прохладным.
– То, что мы здесь, за обедом, разодетые, с таким видом, будто нам ни о чем на свете не надо беспокоиться. Ты вернешься на работу, а я сегодня буду выступать на Бродвее. Это Нью-Йорк. Здесь все идеально. Почему же у меня такое чувство?
– Давай посмотрим, – сказал он, что означало, что ему придется подумать, как наиболее деликатно констатировать очевидное. Тишины вокруг не было. Волны звука доносились от бара, неразличимо смешивая оседание измельченного льда с ритмическим постукиванием барабана. Посреди стола стояла одинокая красная роза, чьи масляные лепестки преломляли прямой солнечный луч в бесчисленные движущиеся блики – золотые, серебряные, красные и синие. Все это действовало гипнотически даже без алкоголя. – Продовольствие нам поставляют без перебоев, – сказал он таким тоном, словно зачитывает список. – У нас есть вода. Мы живы. Никто из нас не ранен, – он погрозил пальцем, – физически. Мы здоровы. Мы чисты. Мы свободны. И мы молоды.
– Правда. Почему же я чувствую подавленность? Так не должно быть, – сказала она, скромно понизив голос, пока официанты водружали перед ними «букет» из моллюсков, два бокала традиционного для Хейлов белого «О-Бриона» и корзинку хлеба, доставленного этим утром из Парижа на «Клипере» авиакомпании «Пан-Америкэн».
– Потому что тебе неоднократно и с разных сторон говорили, что ты не хороша. Даже папа римский был бы подавлен, а особенно человек, которому вряд ли когда-нибудь говорили что-нибудь подобное. Тебе такое говорили?
– Прямо? Нет. То есть если не считать Виктора и того, как он со мной обращался. А так – нет, не говорили.
– Значит, дело отчасти в этом, – сказал он. – Есть два типа людей. Одни экстраполируют несчастливое настоящее далеко в будущее, держатся настороже и чувствуют себя подавленно. Другие не умеют ничего экстраполировать, никогда не знают, что будет, и чувствуют себя счастливыми, пока их не выбьет из колеи. Но если при экстраполяции сложной ситуации ты, будучи ответственной по природе, не смеешь надеяться, что тебе когда-нибудь улыбнется удача, твои прогнозы будут становиться все мрачнее. Но, Кэтрин, к тебе непременно придет удача. Нет никакой возможности предвидеть все будущие события, о которых никто не имеет ни малейшего представления. Все успокоится. Все движется волнами. До самого конца никто не остается внизу и никто не остается наверху. А в конце концов, кто знает? Ты можешь взмыть, как ракета.
– Кажется, я, несмотря ни на что, верила что, что стану загляденьем Бродвея, а стала, как видишь, привидением Бродвея. Не примой, а призраком. И все из-за моего проклятого богатства. Ненавижу его. Отец однажды сказал: «Временами я был в таком отчаянии, что вел себя как нормальный, и мне это нравилось, но потом меня выбрасывали. Они всегда так делают». Гарри, деньги что, всегда стоят на пути?
– У нас с тобой? Они ничего не значат, если не считать, что иногда мне трудно за тобой поспевать. Например, вот это, – сказал он, имея в виду заведение, в котором они находились, и сумму, в которую это обойдется. – Но одна только накрахмаленная и сияющая скатерть этого стоит, не говоря уже о салфетке. В июне сорок четвертого за такую салфетку я отдал бы месячное жалованье. Англичане, конечно, по-другому понимают это слово[108] и могут счесть это довольно забавным.
– Об этом я позабочусь, – заверила она его.
– Нет.
– Вот это я и имею в виду. Дисбаланс.
– У твоего богатства – беру свои слова обратно, – у твоего богатства есть одна сторона, которую я очень люблю. – Ее приятно удивило его признание. – Ты чаще всех, кого я только знаю, надеваешь новую одежду, чаще даже, чем те, кто занят в швейном бизнесе. Обожаю запах новой одежды. Не знаю, от мерсеризации он берется, или свежий хлопок так пахнет, или что там обновляет шелк. Но он столь же многообещающий, как свежий хлеб или новая краска: словно можно начать все сначала, просто надев новую рубашку. В детстве я любил, когда нам в первый день занятий выдавали учебники. Запах краски и бумаги все еще заставляет меня чувствовать, что мир открыт, что мать и отец живы, что летняя жара только что пошла на убыль и в окна нежно льется нежданно чистый сентябрьский воздух.
– Ты всегда замечаешь, когда на мне что-то новое?
– Всегда.
