– Не могу сказать, что мне это неприятно. Я решила пойти сюда просто потому, – сказала она, – что мать водила меня сюда обедать, когда я была маленькой. Однажды был очень сильный ветер, и биплан, который пытался лететь против ветра, висел совершенно неподвижно относительно земли. Он был не больше чем в ста футах. Я видела, что у летчика были усы. В конце концов он сдался и отступил, но после этого в ветреные дни я всегда смотрю вверх, если слышится этакое жужжание, как у насекомого. Когда такое случается, люди начинают бессознательно отмахиваться. Но война с этим покончила. Самолеты стали мощнее, в городе им не застрять. Мне захотелось пойти сюда из-за этих воспоминаний. А о цене я не подумала. Извини.
– Нет, оно того стоит. Даже писсуары. Вместо того чтобы глазеть на грязную стену с телефонными номерами и корявыми набросками разных частей тела, смотришь в оконце на облака. Такого хорошего вида не было, знаешь ли, даже у Линдберга[109]. Прямо перед собой он ничего не видел. Так что не стоит извиняться, правда.
Как бы ей того ни хотелось, Кэтрин никогда не могла избавиться от побочных следствий своего богатства.
– В колледже у меня было две соседки по комнате, – сказала она, – Марисоль – ты ее видел, – она с Кубы, из семьи, разбогатевшей на сахаре и табаке, и Венди, она из Порт-Джервиса. Ты бывал когда-нибудь в Порт-Джервисе? Сплошной лес, куда ни глянь. Ее отец –
– Работа такая? – спросил Гарри. – Должно быть, тяжелая.
– Я тоже так думаю. У нее был тот же размер, что у Марисоль, поэтому она часто одалживала у Марисоль платья для танцев и чаепитий. Она выглядела потрясающе. Все получалось превосходно. Никаких проблем. Однажды перед рождественскими каникулами у нас устроили чаепитие со студентами Принстона – очень важное для некоторых девушек. Мы пошли. Перед самым уходом я видела, как Венди подушилась за ушами и у основания шеи – ванильным экстрактом «МакКормик» прямо из бутылки.
– Стала рождественской печенюшкой?
– Да, чертовской рождественской печенюшкой. Мы вышли, прежде чем я успела что-либо сказать, но на следующий день я позвонила маме и спросила, может ли она заказать большой пузырек «Герлена». Мать говорит: «Вроде того, что ты взяла с собой в школу? Как ты могла так быстро его извести? Или он разбился?» Тогда я ей все рассказала, и она тут же заявила: «Нет. Вы с Марисоль захватите домой свои духи, а когда поедете обратно, прихватите бутылку ванили».
– Это правильно.
– Совершенно правильно, – сказала Кэтрин. – Когда Венди увидела, как мы душимся ванилью, она заплакала. Мы втроем обнялись, и, скажу я тебе, та бутылочка ванили, что я купила в «Гристедс», была дороже десяти тысяч флаконов «Герлена» или «Жана Пату». Теперь три девушки связаны такими узами, которые никогда не разорвутся.
– И? – спросил он, любуясь ею.
– Я хочу подойти к тебе, а не пытаться встретиться посередине. Будешь беден – буду бедной. Будешь богатым – буду богатой. Это все не важно.
– Куда же денутся все те деньги, что предназначены для тебя?
– Не знаю.
– Хотел сегодня кое-чем с тобой поделиться, – сказал он. – Я собираюсь уладить эту проблему с бизнесом. Вердераме.
– Что ты хочешь сделать? Я имею в виду, как?
– Тебе не следует ничего знать.
Она положила чайную ложку, которую вертела в руках, пока они говорили, любуясь ее тусклым блеском, исходившим от ее черепа, тысячу раз мытого, теплого и слегка беловатого. Поняв всю важность того, что он сказал, и почувствовав, что не сможет заставить его рассказать об этом подробнее, она содрогнулась, и что-то вроде электрической волны пробежало у нее от головы до пят. Но она не стала отговаривать его от принятого решения. Она понимала, что рискует его потерять, рискует потерять и свою жизнь, но не сказала «нет». Чуть кивнув, она согласилась. В последний день бабьего лета, когда голубизна неба была нежнее, чем «Веджвуд»[110], а их окружали явившиеся на свидание пары и туристы, пришедшие потанцевать, она почувствовала то же, что с незапамятных времен испытывают очень многие женщины. Война, которую ее отец провел в безопасности, дома, представлялась абстракцией, но теперь, когда все закончилось, Кэтрин казалось, будто она попала в самую гущу войны, что война едва ли не пронзает ее насквозь.
– Тебе ничего нельзя об этом знать, – продолжал он, говоря так сдержанно, что даже тот, кто умеет читать по губам, ничего бы не понял.
– Ты меня не оставишь? – спросила она.
Когда их руки соединились под столом, она так крепко сжала его ладонь, что, будь у нее больше сил, сломала бы ее.
– Ты женишься на мне, – сказала она. Это было не приказом и не мольбой – простой констатацией.
– Да.
Если бы подступили слезы, чего не случилось, потому что она им не позволила, Кэтрин, возможно, не смогла бы с ними справиться даже с помощью белоснежной салфетки.
