– Я ничего не культивирую, – сказал врач. – Просто зайдите через полчаса.
Чувствуя легкое головокружение, они опустили рукава, перешли через улицу, хрустя гравием, миновали свой автомобиль и, войдя в сетчатую дверь и захлопнув ее за собой, быстро заполнили еще несколько бланков, а затем вышли на улицу и стали ждать на скамейке на солнце. Вскоре у своей двери появился врач, подозвал их и пригласил войти. Стоя в приемной, они получили свои сертификаты и заплатили за них. Когда они их подписывали, привычно наблюдательный врач заметил, как сильно бьются у них сердца: у Гарри – по виду его запястий, а у Кэтрин – по трепетанию ее слегка натягивающейся блузки. Много раз до этого видевший пары, собирающиеся вступить в брак, он понял, почему они так молчаливы.
Потом, с еще более частым сердцебиением снова перейдя через улицу, они оказались в темном кабинете, где секретарь мэрии готовил бумаги. Все формы уже были подписаны, датированы и скреплены печатями.
– Вам нужна церемония, – скорее утвердительно, чем вопросительно сказал секретарь. По их затуманенным глазам и его глубокому дыханию это и так было понятно. Они кивнули и заплатили. Он отвел их в угол комнаты, где были соединены многие жизни, и спросил, готовы ли они. Они явно были готовы. Он знал, что они слушают, но не вполне слышат то, что он говорит. И знал, что его слова – старомодные, официальные и канцелярские – растрогают их больше, чем любая поэзия.
– Мы собрались здесь, чтобы сочетать, – он заглянул в бумаги, – Кэтрин Томас Хейл и Гарри Коупленда браком, институтом, учрежденным в природе и предписываемым государством. Это торжественный и обязывающий договор, объединяющий мужчину и женщину. Он является причиной радости и ликования. Ибо посредством его Гарри и Кэтрин соединяются друг с другом и вступают в новую жизнь не как два отдельных лица, но как единое целое. В такой союз надлежит вступать не с легкостью, но скорее с осторожностью и с должным уважением. Ибо это действительно начало новой жизни. Вы, Гарри, берете ли Кэтрин в законные жены, с этого дня и впредь, чтобы любить ее и заботиться о ней в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас? А вы, Кэтрин, берете ли Гарри в законные мужья, с этого дня и впредь, чтобы любить его и заботиться о нем в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас? Вступаете ли оба в этот союз и договор о браке, действуя по своей собственной свободной воле, в полной мере осознавая и принимая на себя ответственность и обязанности брака, которые будут наложены на вас законами штата Массачусетс? Если вы с этим согласны, то оба скажите «да».
Говоря «да», они дрожали от волнения.
– Пусть жених наденет кольцо на палец невесте и произнесет эти слова: «С этим кольцом я беру тебя своей женой и запечатлеваю эту связь и договор о браке».
– У нас нет колец, – сказал Гарри, но Кэтрин подняла руку, и он взял ее и надел ей невидимое кольцо, которое переживет любое кольцо из золота.
– Пусть невеста, – сказал секретарь мэрии, – наденет кольцо на палец жениху и произнесет эти слова…
Вспомнив, что не повторил клятву, Гарри произнес ее одновременно с Кэтрин, пока она надевала ему на палец невидимое кольцо. Ее голос, конечно, был очень красив и отчетлив, и на фоне его голоса, обычно низкого, а теперь ставшего еще ниже, этот обет прозвучал как музыка. Она, конечно, не пела, но в нем была красота песни.
Секретарь каким-то образом понял, что здесь присутствовала не только большая любовь, но и большая опасность. Это был исключительный брак, и он пожелал им всех благ. Помедлив секунду, он прервал молчание словами:
– В соответствии с полномочиями, данными мне штатом Массачусетс, объявляю вас мужем и женой.
Было почти пять часов вечера. Гавань скоро переполнят паромы, а ветер будет сплетать их дымы.
Военные действия на окраинах Манхэттена, приходы и уходы войск, сражения в древнем Бруклине и печальные новости, веками поступавшие со многих фронтов, пусть даже искупленные победами, подтверждали, что верную выгоду от войны могут получить только мертвые, которым уже нечего терять. И это было особенно очевидно в 1946 году, вскоре после того, как множество писем и телеграмм, сообщающих о гибели отцов и детей, были получены во многих домах, сохранявших память о них, словно они были живы, несмотря на пуантилистские флаги Чайльда Гассама[111].
