Усаженный напротив изящной Клэр, Гарри слишком часто бросал на нее взгляды, и она на них отвечала. Он старался не смотреть на нее, но ничего не мог с собой поделать, и она тоже не могла, им обоим не терпелось выйти, чтобы начать обниматься и целоваться прямо за порогом, на Бромптон-сквер. Но им довлела цивилизация, удлиняя предвкушение и тем самым усиливая связь между мужчиной и женщиной намного выше того предела, что способны понять варвары, современные или древние. Они мгновенно присоединились к остальным в коллективном вздохе, когда открылись двери из кухни и дворецкий (выступая отнюдь не виночерпием, но доставщиком еды[116]) вынес блюдо со стейками величиной с Техас.
В Англии того времени это было настолько неслыханно, что внушало мысль о противоправной деятельности или даже государственной измене. Но Маргарет, озаряемая полудюжиной свечей, быстро избавила их от ложного впечатления.
– Прежде чем вы нас осудите, – сказала она, – поскольку таких запасов говядины нет даже у короля, прошу учесть, что это китовые стейки, которые в Канаде называются, по-моему,
Гарри посмотрел на Маргарет и подумал, что, если женщине суждено постареть, при ней все равно может оставаться ее глубокое очарование. Если женщина стареет, она все равно остается женщиной, сущностью бытия, которая неизгладима настолько, что никогда не исчезнет. И если бы мужчины, тоже старея, понимали это, мир был бы счастливее. В Клэр это очарование было так сильно, что представлялось чудом просто находиться с ней под одной крышей.
Но преподаватель Оксфорда имел на него зуб. Его обставили, показав, что он настолько несообразителен, что не понял: его друг, с виду спастически мигавший, на самом деле умолял услышать его и понять. Его выставили ненаблюдательным, а значит, тупым – что для профессионального ученого самый сильный яд на свете. Плюхнувшись на свое место с неистовством грузовика, ударившегося о выбоину, он бросился в лобовую атаку.
– Вы знаете, – сказал он, – американцы едят настоящие стейки, которые привозят с собой. У них огромное количество живой силы и техники. Но тягаться с нашим блеском в боевых действиях они не могут.
– Вы говорите о Дюнкерке?[117] – спросил Гарри. – Или о Йорктауне?[118]
– Не важно, если один на один…
– Нет-нет, – возразил Гарри. – Я из Восемьдесят второй воздушно-десантной дивизии, и вы ступили на почву, которая вас поглотит.
– Каким же это образом?
– Потому что мир, – сказал Гарри, – никогда не видел таких бойцов, как американцы, – по части инициативы, воображения, мужества и стойкости. – В нем продолжал бесчинствовать алкоголь. – С ними не сравнятся ни немцы, ни ненемцы, ни полунемцы – австрийцы, британцы, шотландцы, валлийцы, корнуольцы, датчане или непальцы. Вы можете в будущем порицать нас за это. Можете продолжать думать, что мы дикари, действующие несоразмерно и нецивилизованно. Но это мы спасли вас в прошлый раз. И это мы, гарантирую вам, освободим Париж и войдем в Берлин. Нам это не нравится. Нам не нравится сражаться и умирать. Но, – и здесь он поднял левую руку, – когда приходит время, мы –
Здесь он сделал круговое движение рукой, словно волшебник или аристократ восемнадцатого века, взмахивающий платком, и закончил свое разглагольствование, еще раз отпив из стакана, который захватил с собой из салона.
Загнанный в угол Честер, которого на самом деле звали Найджел такой-то, мог только защищаться.
– Вы осознаете, – царственно произнес он, – что я не понял ни единого слова из того, что вы сказали?
– Почему? Потому что не хватает ума?
– Потому что ваша речь отвратительна и неразборчива, это не английский язык.
– А, – сказал Гарри, сталкивавшийся с тем же самым в студенческие годы. – Не английский язык. Не английский. Давайте это рассмотрим. – Он был зол и привык драться изо всех сил. Вот так званый обед! Все равно что есть китовые хот-доги на боксерском поединке.
– Мой диалект против вашего. Если бы в Англии существовал чистый, единообразный, последовательный английский язык, ваше заявление, возможно, имело бы смысл. Но такого английского нет нигде, даже в Лондоне. Даже в Оксфорде и Кембридже. Если вы понимаете тех, кто живет в Саутуорке или, гораздо меньше, в Бристоле, почему бы не понимать и тех, кто из Нью-Йорка или Сент-Луиса? В Индии говорят так, словно плывут на облаке. В Карибском бассейне это похоже на пение. И, кстати, вас самих понимали бы лучше, если бы вы, когда говорите, вынимали изо рта шарикоподшипники.
