В тот вечер в доме на Бромптон-сквер камин горел ровным пламенем, свет был ярким, а краски представлялись нежными и приятными, какими они часто бывают в Англии. На каминной полке по бокам от георгианских часов, тикавших, как бомба, стояла пара имперских светильников. Единственное свободное место оставалось рядом с новозеландкой, которая представилась как Клэр.
– Клэр… а дальше?
– Джей.
– Сестра Клэр Далун, – сказал преподаватель Оксфорда, после чего Клэр метнула в него взгляд, сравнимый только с брошенным в полную силу гарпуном. Она и в самом деле начала подниматься, словно собираясь подойти и ударить его по лицу.
Поскольку преподаватель упустил настоящий каламбур – Клэр Джей, – Гарри едва не спросил: «Но вы ведь не клерикалка?» – но мудро решил воздержаться. Вместо этого он сказал:
– Какое чудесное имя – ясное, быстрое, определенное, красочное, летучее и красивое. – У преподавателя был такой вид, словно он только что проглотил лимон. – Не состоите ли вы в родстве с Джоном Джеем?[113]
– С вашим революционером? Да, я в самом деле его родственница, прямая и не очень дальняя, поскольку прошло не так уж много времени.
Когда Гарри устраивался рядом с ней на диване, ткань его брюк соприкоснулась с синим шелком ее платья, и, хотя после этого они не соприкасались, он продолжал чувствовать рядом с собой присутствие ее тела. Причиной, возможно, было ее тепло, его воображение или ее пульс, который, едва заметный через воздушный зазор, реверберировал через него. Он покраснел, и чем дальше, тем больше. У этого процесса существовал естественный предел, но к тому времени как он был достигнут, Гарри полностью прекратил разговор. Поскольку все на него смотрели, миссис Катер решила спросить, как он себя чувствует.
– Харрис, – начала она, но он ее перебил:
– Прошу вас, Маргарет,
– Простите, Гарри. Вы в порядке? Или вам нехорошо?
– Я не привык к теплу, – едва не пропищал Гарри. – И к алкоголю, – добавил он, отчаянно озираясь и замечая, что все держат в руках бокалы.
– Но вы еще ничего не выпили.
– Иногда хватает и мысли, – он сделал глубокий вдох, сам себя перебивая, – чтобы…
К этому времени Клэр поняла, что дело в ней, и, по правде говоря, начала испытывать сильное влечение к Гарри, стойкое и умноженное его неловкостью и, пожалуй, очарованием.
– Тогда позвольте вам что-нибудь предложить, – сказала Маргарет.
Гарри, в то время крайне невежественный в отношении алкоголя и в последний раз попробовавший его на вкус, когда какой-то сицилийский крестьянин, озабоченный своей политической реабилитацией, предложил ему наперсток граппы, оказался теперь в ловушке.
– Скотч, – сказал он, – на четыре пальца.
– Это как? – спросил техасец. – Четверная порция?
– Верно, – сказал Гарри, – в стакане.
– Именно так мы в Англии и делаем, – сказал преподаватель, – со времен Этельреда Жирного[114].
Маргарет подошла к строю сверкающих бутылок, ведерок со льдом и бокалов, взяла хрустальный стаканчик, наполнила его до краев и осторожно прошествовала с ним через всю комнату, сопровождаемая всеобщим вниманием, словно строила карточный домик.
После предостережения оксфордца: «Только не пролейте, это «Гленфиддих»[115]» – Гарри осушил полстакана и, пока его внутренности поджаривались тропическим зноем, поблагодарил хозяйку.
Тогда, словно притянутая электромагнитом на великолепные полтора дюйма ближе, причем краткий шелест ее платья подействовал на него сильнее, чем виски, Клэр спросила:
– В каких войсках вы служите?
За него чуть ли не с гордостью ответил техасец:
– Восемьдесят вторая воздушно-десантная. Лучше не бывает.
– О, – сказала Клэр, – а меня высота так пугает.
Гарри, уже более чем расслабленному, послышалось «попугай».
– Что? – спросил он.
– Так пугает, – повторила она, успев точно подобрать тон – отчасти восхищенный, слегка насмешливый, непременно соблазнительный, не вполне ясный – и придвинувшись еще на полдюйма.
– Ладно, – ответил Гарри, снова услышав «попугай», – как скажете. – А потом повернулся к ней, глядя не искоса, но очень открыто и дружелюбно, и сказал: – Полли хочет крекер?
Она понятия не имела, о чем он говорит, но с помощью этой фразы и общей своей неуклюжести он преодолел все обычные препятствия и подошел очень близко к тому состоянию – собственно, сам он уже в него вошел, – когда ни он, ни она не могли смотреть друг на друга, не воображая во всех подробностях очень долгого поцелуя и всего, что за ним последует. Каждый раз, отворачиваясь друг от друга, они остывали, но когда поворачивались обратно, снова разогревались. Он находился в комнате всего несколько минут. Боже мой, подумал он, на что это будет похоже через полчаса? Чтобы подготовиться, он все время отхлебывал из хрустального стаканчика и скоро попросил еще.
– Почему бы не просто двойной на этот раз? – спросила Маргарет, понимая, что он не ведает, что творит.
– Пожалуйста! У вас есть орешки или попкорн? Я попкорн не люблю, но, думаю, в качестве закуски пойдет.
