Преподаватель, чье имя Гарри слышал и сразу забыл (он силился вспомнить его, и оно всплыло, без уверенности, –
– Боюсь, такого у нас нет, – сказала Маргарет. – Может быть, копченый лосось?
Гарри был ошеломлен. Он много лет не видел копченого лосося.
– Локс! – сказал он, напугав даже самого себя.
– Локс? – осведомился Честер, буравя его глазами. – Что это за термин?
– Это на идише, – отозвался Гарри, хватая ножичек и крекер. – По-немецки –
Честер, собственно, и был экономистом, до войны вместе с Мартином Катером перешедшим из Оксфорда на Лондонскую фондовую биржу. Парашютистам не полагалось разбираться в индоевропейских корнях, во всяком случае, не американским десантникам, но вечер только начался, и ему хватит времени, чтобы утопить этого типа в дерьме, за сколько бы корней тот ни хватался.
Гарри уважительно повернулся к своему наставнику, который был и его другом.
– Мартин, мне сказали, что вы не можете отвечать. Как же тогда мне к вам обращаться? Вы всегда находили какой-нибудь способ, и как бы я ни повзрослел – если мне это удастся, – вы всегда будете впереди меня и всех остальных, как и сейчас, пусть даже они не видят того, что у них прямо перед глазами.
С непревзойденной чуткостью выбрав нужный миг, Маргарет поднялась, встала рядом с мужем и положила руки ему на плечи.
– Мы склонны думать, Гарри, – сказала она, – что это вопрос времени. Как часто на своих консультациях, слушая, в числе других, и меня, Мартин отвечал молчанием, блеском глаз, выражением лица, и его молчание само указывало нужное направление, выявляя лучший ответ, который словно находится самостоятельно?
Теперь это молчание удлинилось, – добавила она, удлиняя ударное «и» и произнося его как «ии», как и подобало ее воспитанию.
– И чем оно заканчивается, смертью? – спросил Гарри.
Холод, мгновенно охвативший комнату, мог бы расколоть стекла, но Гарри, который знал Мартина, знал его мужество, знал его отвращение к глупости, а также точно знал, что делает он сам, увидел едва заметную улыбку на лице у парализованного человека.
– Черта с два, – сказал Гарри. – Должно быть, Мартин, все это время вы очень расстраивались. – Проходили мгновение за мгновением, а Мартин мигал, словно охваченный паникой. Никто не знал, что сказать, а затем Гарри, подвергая себя еще большему риску, объявил: – Он говорит: «Черта лысого!»
Маргарет склонилась над мужем и увидела, как тот мигает, словно на него напал какой-то тик, за который она это всегда и принимала, когда такое случалось. Но это был вовсе не тик, потому что, как почти мгновенно обнаружил наэлектризованный Гарри, Мартин моргал в соответствии с азбукой Морзе. Гарри, чьему примеру последовала и остававшаяся с ним Клэр, подался вперед, на самый край дивана, и пока Мартин моргал, стал медленно его озвучивать.
– Гарри, – сказал Мартин. Гарри произнес это, как только расшифровал.
– О боже! – воскликнула Маргарет. – Это азбука Морзе. Мы не знали!
– Верно, – сказал Гарри, – и вам придется изучать ее, начиная с сегодняшнего вечера. Он говорит:
«Эти… гады… не знают… Морзе. Даже… врачи. Нет… не боюсь… смерти. Маргарет… быстро… учится… почему… я… на ней… и женился. Надеюсь… веки… не… откажут. Гарри… на всякий… случай… я буду… просто… слушать. Приходите… еще… поговорим… не спеша. Устал. Не… люблю… джем… из черной… смородины».
Гарри сказал:
– Мартин, когда я вошел, вы стали подмигивать мне, как девица в пабе, и я вспомнил, что когда-то в своем кабинете в доме Родоса вы сказали мне, что во время Первой войны были связистом. А я перед самым выбросом парашютистов разговариваю с самолетами, мигая им фонариком. Подумайте, как быстро пойдет у вас дело, когда вы с Маргарет договоритесь о сокращениях, когда простые Д или Н будут передавать огромное количество информации при ответе на множество вопросов. – Он поднял стакан. – За вас, Мартин. И помните: если я вам чем-нибудь помог, то это всего лишь небольшая часть того, что дали мне вы.
Все это было весьма удивительно, и, пока все молча обдумывали произошедшее, появилась женщина в белом капоте, выглядевшем почти как шапочка медсестры, но очертаниями больше походившем на гриб, и натянуто, как шестилетняя девочка в школьном спектакле, объявила, что обед подан. Это было как нельзя кстати, и все встали, покидая камин, чтобы гуськом перейти в еще одну комнату, полную спокойного великолепия, часто производимого ограниченными средствами и просвещенными и независимыми вкусами.
