– Понимаю. – Это было почти невозможно, словно сын должен был руководить отцом, и не только в обычных вещах, но в чем-то таком, что значительно отстояло от молодости Гарри, его силы и умонастроения, внушенного ему тщательной подготовкой и самой войной. В один миг между блюдами ему надо было пойти наперекор своей подготовке, воспротивиться своим пристрастиям, открыть все двери, которые он закрыл, чтобы выжить, и донести себя до сердца страждущего. Видя краем глаза огонь и его отражение, соперничающие с Клэр, он должен был проплыть против течения Темзы в другое время, к другому себе. Но Мартин умирал, что когда-то предстояло и Гарри, так что Гарри, любивший его, делал все, что было в его силах.
Откуда он знал, куда двигаться, было тайной, но он это знал.
– Как-то раз вы мне говорили, – сказал он, – что импрессионисты, по вашему мнению, появились из-за осады Парижа и Коммуны. Что тьма и нищета породили взрыв цвета, что любовь к жизни невозможно подавить.
Мартин моргнул простое Д. Он помнил. Эта мысль возникла именно у него.
– Когда вы это сказали, ваши слова до меня не дошли, но в колледже я познакомился с весьма необычным человеком. Во всяком случае, с ним случилось нечто необыкновенное. Трагедия его богатой семьи состояла в том, что он был слепым – то ли от рождения, то ли ослеп в младенчестве: не знаю всех обстоятельств. Хотя он жил в темноте, убранство его квартиры было словно рассчитано на человека с живейшим вкусом к цвету и форме. Слепой может, конечно, оценить форму, но не по виду, он может оценить и цвет, но только по теплоте. Он никогда не видел пропорций, составляющих целое. Никогда не видел лица или краски. Не знал красоты, с которой один оттенок переходит в другой, или привлекательности меняющегося света, как в каком-нибудь из этих точно поворачивающихся механизмов в Кавендише, где зеркала и латунь отбрасывают лучи по указанию физика. Но, – Гарри подался вперед, – однажды утром, когда он вылезал из ванны, у него закружилась голова от перегрева, он потерял ориентацию, упал, ударился головой и сразу же, – Гарри сильно щелкнул пальцами, – стал видеть. Сильный свет падал от лампы вверху. Он никогда не видел света. Стена, на которой располагалась сушилка для полотенец, – он знал ее на ощупь, – была темно-зеленой, а сама труба из полированной латуни сияла на свету. Когда он стоял, глядя на это, поднявшись словно с чьей-то помощью, для него, не имевшего никакого понятия о свете, все было настолько красиво, что он подумал, что умер, что представшее ему зрелище – сушилка для полотенец на стене ванной – и есть небеса. Он думал, что оказался в обители Бога и ангелов. Ошеломленный, он дрожал и плакал, отчасти из благодарности, но в основном потому, что мир, представший теперь в полном объеме, был непереносимо чудесен. В свете, падавшем с потолка ванной, была та же самая слава, что и в самых массивных солнцах. Человек увидел Бога в сушилке для полотенец в ванной. Он был способен видеть и чувствовать без помех обучения, приспособления, принуждения или навязанной слепоты привычки. Я могу никогда вас больше не увидеть. Я могу умереть раньше вас. Вы можете умереть раньше меня. Что я могу сказать человеку самого широкого кругозора, которого я когда-либо знал, заточенному сейчас в своем собственном теле, кроме как посоветовать ему помнить о моем некогда слепом друге, потому что ни у кого из нас нет выбора справедливее или перспективнее, чем последовать его примеру и увидеть, я только на это и надеюсь, что в мире, который нам дан, скрыт другой мир, больший, чем мы можем вообразить.
Было понятно без объяснений, что Мартин не мог есть вместе с остальными и был накормлен раньше. Участвовать в беседе он мог только посредством моргания, которое было под силу расшифровывать только Гарри. Но это было не первое его появление в обществе после наступления паралича. Он хотел компании и разговоров, и, если бы ему хватило сил, он сказал бы Гарри, что наблюдать в молчании в некоторых отношениях лучше, чем быть наготове блеснуть остроумием или даже просто говорить. Присутствовать без обязательств – все равно что смотреть кино, но с реализмом, не имеющим никаких параллелей в театре, – в полном и совершенном цвете, со 195-градусным обзором в трех измерениях, объемным изображением, подлинным звуком, прикосновениями воздуха, ароматов, духов… Уступая давлению обстоятельств, Мартин удалился, почти удовлетворенный.
– Чем у вас заняты дни? – не вполне неожиданно спросила у Гарри Клэр.
– Наш лагерь находится к северу от Лестера, в доме Куорна, – сказал он. – Возможно, вы о нем слышали. Там у нас большой дом, но мы живем и в палатках. Переходя туда-сюда, мы становимся бесклассовым обществом.
– Разве это не делает вас средним классом? – спросил техасец.
– Мы не усредняем. Либо пир, либо голод, вроде классической проблемы обогрева у костра. Если не вертеться, как гриль, то с одного бока слишком жарко, а с другого – слишком холодно.
– Значит, вы поворачиваетесь? – спросила жена техасца.
