На солнце и в тени полностью

Гарри был воздушным десантником и действительно не рассчитывал на долгую жизнь. Ему дела не было до того, что званый обед может оказаться испорчен, единственное, чего он хотел, это остаться наедине с Клэр.

– Тогда скажите, – спросил Честер из довольно глубокой расселины, – защитник вульгарной речи Нового Света, что такое сальпиглоссис?

– Что? – рассмеявшись, спросил Гарри – Вы в своем уме? Я, возможно, слишком много выпил. Так и есть, я уверен. Но вы? Я что, вас воображаю? Неужели вы настоящий? Не может быть!

– Я проверяю ваше знание английского языка. Что такое сальпиглоссис?

У Гарри было два варианта. Он мог броситься доказывать, что незнание слова «сальпиглоссис» не имеет ни малейшего значения – или же вытащить кролика из шляпы. Хотя это было почти невозможно, он молился о чуде, и Бог, очевидно, осведомленный о чтении, которому предавался Гарри на койке в Кэмп-Куорне, к северу от Лестера, в одиночестве и холоде, в отсутствие женщин, обуреваемый научным рвением, которое для евреев является наилучшим способом поклонения, даровал ему такое чудо. Оно, посредством огня и света, магии вечера, жизненной стойкости Лондона, мужского духа и женской красоты, пришло от маловероятного, от любви, ото всего, чем он дорожил, и от обязательного курса ботаники, который когда-то едва не свел его с ума.

– Сальпиглоссис, – сказал он, выдержав долгую театральную паузу, – насколько я помню с трудной поры, это травянистое садовое растение с этакими броскими цветками, родственное чертовой петунии, его этимология восходит, я полагаю, к греческому salpigx, труба, и glossa, язык, конечно. Не так ли?

– К сожалению, – признал Честер, – так. – И добавил: – И что же мне теперь делать?

– Ешьте свой китовый стейк, – ответил Гарри, – а я займусь своим. Мы говорим на одном языке, и это делает нас братьями. Представьте, что было бы, если бы мы говорили по-немецки. Мы бы не знали, о чем, черт возьми, мы говорим. Скоро вот войдем в Берлин и разберемся с этим.

Гарри осушил свой стакан и, опасаясь, что ему станет плохо, отказался от вина. Смущенный тем, что слишком долго оставался в центре внимания, он то и дело поглядывал на Клэр, которая, будь там другой мужчина, подходящий ей по возрасту, теперь стала бы уделять внимание ему, чтобы вызвать ревность у Гарри, пусть даже эта ревность исчезла бы вместе с этим вечером и увлечением. Она повернулась к Честеру, вступив с ним в разговор, который затеяла только ради Гарри, что выдавала высота ее голоса, достигавшая ровно того уровня, чтобы тот слышал ее слова через стол.

Волнение, которое Гарри почувствовал, впервые ее увидев, быстро уступило интересу просто слушать, что она говорит. То, что она говорила, и то, как она это говорила, было для него привлекательнее всего, что он мог увидеть или потрогать, и значительно умножало мощную алхимию ее внешности и голоса. Встав при перемене блюд, чтобы подойти к Мартину, сидевшему во главе стола с салфеткой в руке, которая развернулась, словно свиток в руке у государственного деятеля на монументальном живописном полотне, он услышал, как Честер сказал: «Я вообще презираю войну», – а Клэр ответила: «Какое совпадение! Я тоже! Давайте отправим телеграмму Гитлеру и Муссолини. Может быть, они тоже ее презирают».

Гарри нашел боковой стул и поставил его рядом с Мартином, чтобы поговорить с ним относительно конфиденциально. Краем глаза он видел огонь в салоне и его отражение в стеклянных дверях. Это служило заменой всего Лондона, который он представлял себе, словно видел его с воздуха, словно мог каким-то образом воспринять разом усердный труд и необычайные суждения столетий, уравновешенность, сдержанность и справедливость англичан, их горести и испытания, как резак, обрабатывающие город, пока он поворачивается на токарном станке времени. Изгиб Темзы, озаряемый луной, которую нельзя занавесить или выключить, выступал проводником для бомбардировщиков, которые затем зажигательной местью возвращали Лондону его затемненные огни. В опасности способна петь каждая подробность, что и происходило.

– Хотите что-нибудь передать Маргарет, прежде чем она выучит азбуку Морзе, которую будет знать к завтрашнему утру, если позанимается всю ночь?

Мартин проморгал, что после полудня предпочитает чай с лимоном.

– В другое время с молоком?

– Д.

– Полагаю, для меня было бы привычным, – сказал Гарри, – представить вам монолог, как я делал на занятиях. Но как вы поможете мне его заострить? Как вы будете направлять меня и вести?

– Э-т-о в-ы с-а-м-и.

– Я о многом хотел у вас спросить, ведь вы прошли через это – теперь уже дважды. Много сложных вопросов, с которыми я не обращался, когда мог.

– Теперь вы направляете, – проморгал он. – Мне нужно увидеть, чем все это закончится.