В подзорную трубу он видел, что солдаты, которых ему предстоит убить, выглядят так же, как солдаты, которых он знал и которыми командовал, так же, как он сам. Из-за жары и редкого появления офицеров они были небрежны с формой. Они казались подавленными и одинокими, у них был такой вид, словно они не знают, чего от них потребуют в следующий раз. На кусте, невероятным образом выросшем между берегом реки и восточной опорой моста, начали распускаться свежие розы. Охранники их не видели, а Гарри видел. Приближенные и четкие в линзе подзорной трубы, они покачивались в потоке воздуха, проходящем под мостом. Он сосчитал их: двадцать, как раз для флориста. Ближе к полудню из трубы, выступавшей из небольшой летней кухни, повалил дым. Когда ветер донес его к Гарри, тот понял, что обед у них будет без мяса. Один из солдат занимался стиркой. На каждом конце моста двое солдат в касках стояли на дежурстве с автоматами на плече. Часовые не раз смотрели в сторону Гарри или вверх по реке. Иногда они поворачивались на восток или на запад вдоль железнодорожных путей, но большую часть времени смотрели себе под ноги, пинали гравий, останавливались, чтобы перекинуться словечком друг с другом или с солдатами, свободными от дежурства. Вероятно, в какое-то установленное время выйдет патруль, но Гарри видел, что рядом с ним нет исхоженных троп: они держались дорог, самого быстрого и простого способа преодоления расстояний, чтобы нести свою бедную событиями службу.
Наступил и миновал обед, сменились часовые, несколько раз слышался смех, о чем-то спорили, солнце проделало изрядный путь после полудня, а поезда все не было. Накануне вечером Гарри полагал, что, от души напившись воды, выдержит без нее весь следующий день, особенно если будет неподвижен и в укрытии, но он настолько ошибался, что теперь подумывал, не сползать ли к реке, чтобы попить. Этого он не сделал, но думал о воде непрерывно, кроме тех промежутков, когда из-за жары впадал в полубессознательное состояние. Тогда сновидения необычайной четкости переносили его куда-нибудь в другое место.
Другой июнь, Кембридж, день окончания. Присутствовал отец – в старомодном костюме, который в те дни был далеко не единственным в своем роде. Во дворе, который теперь, через триста лет, помпезно именовался Театром трехсотлетия, порхали, оправдывая свое название, галстуки-бабочки, а утренний ветер заставлял молодые листья на деревьях аплодировать энергичнее, чем застенчивая толпа. После церемонии, которой Гарри почти совершенно не заметил, они немного посидели во дворе, пока тот пустел, затем отец дал ему указания, которых он не слышал, и уехал, чтобы успеть на поезд в Нью-Йорк. Гарри собирался остаться на две недели, пока не истечет его аренда, в течение которых будет спокойно жить, упаковывать вещи и думать, чем заниматься дальше. С дипломом в руках и в мантии, открытой для ветра, он торчал во дворе, пока громовая суета не подошла к концу, группы не распались и не исчезли, как лед, тающий в потоке воды, пока он сам не стал самым последним из отставших. Кроме одной или двух собак, как правило, лабрадоров, проходивших по двору, словно с официальной миссией, все ушли. Всю вторую половину дня по камню и кирпичу перемещались только лучи солнца, оживленными во дворе оставались только птицы. В почти полной тишине Гарри слышал звуки слабые и далекие: гул движения на Массачусетс-авеню, едва уловимое дуновение случайного ветерка, свист воздуха в крыльях садящихся птиц – тонкий звук, который, как только птица касается земли, прекращается, уступая место пульсирующей вибрации, настолько незначительной, что она, вероятно, порождается биением птичьего сердца. То давнее лето было захватывающим, как буря. Ничто за четыре года обучения не подготовило его к тишине двора Кембриджа, когда мирские дела куда-то переместились, и осталась лишь оболочка того, что было когда-то, вторя звуку океана, насыщенному красотами, которые предстают только одиночеству. Почти не шевелясь в своей черной мантии, впитывающей солнце, он оставался там из-за присутствия чего-то, что некогда заполняло это место и от чего он не мог оторваться. Сначала он думал о планах и задачах, о том, что надо сделать, а что отменить, но в конце концов после того, как нечто незаметно спустилось сквозь деревья, словно поток холодного воздуха, после того, как птицы, вытесненные с ветвей его прохождением, запрыгали по земле, словно недоумевая, у него вообще не осталось мыслей, просто осознание, тугое, как тетива самого мощного лука. Именно тогда он наконец понял, на языке, которого нельзя озвучить, что тот, кто один, никогда не одинок. И, приведенный к этому знанию вот так, с силой одновременно всемогущей и нежной, он был так же уверен в этом, как многие физики в лабораториях неподалеку были уверены в изящных законах природы, которые они так недавно разгадали.
