Укрывшись в траве, Гарри положил собранную и заряженную базуку справа от себя. По обе стороны разместил шашки взрывчатки с запалами на полторы минуты, а два шнура, скрученные вместе, сходились перед ним, чтобы их можно было поджечь одновременно. Заряженный карабин лежал слева от него с двумя магазинами рядом, еще один магазин оставался в левом кармане. Остальные карманы были расстегнуты, готовые принять еще три магазина, когда те опустеют. Ожидая, когда полностью рассветет, он принял несколько решений. Во-первых, что, пока может держаться, не будет ни есть, ни пить из своих скудных запасов. Еда была не просто едой. Если ему придется пролежать в засаде несколько часов или дней, она послужит и развлечением, и наградой. Во-вторых, что после стрельбы он задержится, чтобы положить три пустых магазина в карманы и застегнуть их, вместо того чтобы заниматься этим на ходу. Он был уверен, что так выиграет время. В-третьих, что при возможности замрет на мгновение на открытом месте, чтобы враг разглядел его форму. Он надеялся, что брошенная базука и контейнеры из-под пайков в любом случае дадут немцам основания полагать, что в этом секторе действуют воздушно-десантные войска.
Раскаленное солнце поднялось над деревьями и ударило слепящими лучами, означавшими, что он должен оставаться на месте и, пока оно его вот так подсвечивает, не может изучать цель через подзорную трубу. Крохотная вспышка стекла часов, обручального кольца, очков, начищенной пуговицы или пряжки, вероятно, в одном только двадцатом веке привела к гибели сотен тысяч молодых отцов, сыновей, мужей и братьев.
Ему было почти так же неудобно, как при игре в гляделки, а вскоре стало гораздо хуже. Гарри всегда нравилось редко, но метко вставлять в речь бранную лексику, подобную жгучему перцу в блюде риса. В определенных обстоятельствах она звучала мощно, а порой и поэтично. Часто применение вместо них других слов на самом деле оказывалось непристойнее, но бездумное сквернословие, обычное для армии, раздражало и вызывало тошноту из-за постоянной нехватки выразительности. По его мнению, люди, матерящиеся на каждом шагу, подобны собакам, загрызающим себя до смерти. Из-за этого в армии он бранился меньше, чем дома, чтобы не умножать постоянно зыблющуюся симфонию проклятий. Но теперь, ослепленный солнцем, начиная потеть, не смея пошевелиться, чтобы что-нибудь не блеснуло или кто-нибудь не заметил его, и думая о возможности провести так еще и следующий день, он выругался. И сказал это вслух, но так, что и сам едва расслышал.
Час за часом он вслушивался, не едет ли поезд на запад, зная, что его приближение обострит ситуацию. Если бы это объяснялось просто адреналином, то адреналину можно было бы приписать способность открытия еще одного измерения в жизни, в котором цвета, звуки и глубина резкости так активизировались, что время обретало неограниченную скорость, при этом становясь совершенно неподвижным. Он очень долго почти вообще не шевелился и мечтал о мгновении, когда солнце поднимется выше и отклонится к юго-западу, чтобы он смог тщательно рассмотреть свою цель через подзорную трубу.
Он и без подзорной трубы видел солдат, занятых своими повседневными делами, толкущихся на западной стороне моста, иногда переходящих по нему на восточный берег. Казалось, они хорошо знакомы с тем, что их окружает. Это было заметно, например, в их походке, когда они шли через мост. Они шагали по шпалам, которые ни на одном континенте никогда не укладываются с промежутками, соответствующими человеческому шагу, настолько ровно, что нельзя было не подумать об отличной адаптации. Один солдат, чтобы набрать воды в ведро, так ловко бросил его на веревке в реку внизу, что, как предположил Гарри, мог охранять этот мост с лета 1940 года. После столь долгого времени, в течение которого ничего не происходило, они, еще не осведомленные о приближении наступления союзных сил, были настолько открытой и легкой мишенью, что он едва мог в это поверить.
Когда солнце повисло почти над головой и лучи падали под таким углом, что угол отражения мог коснуться только пилотов, Гарри приподнялся на локтях, чтобы под ним мог проходить воздух. Это охлаждало его испарением – потому что его одежда впереди, там, где он прижимался к ковру травы, промокла насквозь. Он осторожно потянулся. Расстегнул ремень у подбородка и поднял каску, чтобы воздух охлаждал голову. Эта маленькая радость доставляла такое же удовольствие, как любое из приятных ощущений, за которыми постоянно гоняются в гражданской жизни. Он подумал, что чувство холодка на лбу, пока влажные волосы, упавшие с ободка каски, высыхают на легком ветерке, превзойдет даже ночь с Клеопатрой.
