Он каждый день ходил из Вьервиля к морю и обратно и скоро хорошо изучил весь берег. Ветер пригибал к горизонту и выравнивал дым от сотен кораблей и туго хлопал вымпелами и флагами на фалах и мачтах. Путь туда и обратно, иногда с отклонениями от прямого маршрута, равнялся двенадцати милям, и к середине июля он стал уже пробегать эту дистанцию. Давалось это с трудом, бежал он медленно, иногда требовалось вздремнуть в дюнах, тем не менее это была пробежка, неизбежно неприятная из-за карабина (увы, не самого идеального, тот был потерян), подпрыгивающего на спине. По утрам и после полудня он чаще всего упражнялся с солдатами, которые готовились вернуться на фронт, но иногда усталость брала верх, что свидетельствовало о еще неполном выздоровлении, и он шел спать. Только после ужина, после дня, проведенного на солнце, а иногда и после купания в Ла-Манше, холодные воды которого были и укрепляющими и изнурительными, он добирался до своего брезентового кресла на краю теперь уже скошенного поля, чтобы посидеть и почитать. Он перенес туда небольшой раскладной стол, чтобы писать письма и составлять документы, зажигая свечу с наступлением темноты. Самодельная свеча стояла в стеклянной банке, защищавшей от случайных порывов ветра, который раскачивал травы, пока они их не скосили. Он обнаружил, что можно работать при свете одного фитиля, без зеркал, преломляющих кристаллов или канделябров, что это удобно и света вполне достаточно. Он ставил банку прямо на лист бумаги, и в ее теплом мерцающем свете, как в центре сцены, в окружении танцующих теней, его перо работало в своем собственном, защищенном и спокойном мире живее и свободнее, чем когда-либо. И хотя война, прошлое и будущее успокаивались и отодвигались летней ночью, он знал, что это небольшая передышка перед тем, как он пойдет с карабином по снегу.
Сейчас, во Вьервиле, он жил великолепно, но это чудесное лето охватывало континент, все убеждения и ожидания на котором испытывались на прочность непереносимыми для человека эмоциями и трагедиями – детей, лишенных отцов и матерей; родителей, чьи дети погибали у них на глазах во всех смыслах этого слова; целых семей, уничтожаемых в одно мгновение, по обе стороны фронта, в страданиях, находящихся за гранью воображения. Какое утверждение ближе к правде – что Франция, хотя и восхитительно прекрасная, пылала у него перед глазами, или что Франция, хотя и пылала перед его глазами, была восхитительно прекрасна?
Одиннадцатого июля вся 82-я воздушно-десантная дивизия отправилась в Англию через Юта-Бич, оставив позади так много убитых, раненых и пропавших без вести, что судно излучало потустороннее свечение. Гарри к тому времени еще не восстановился полностью и получил разрешение остаться во Вьервиле, он вернется в свою часть незадолго до высадки в Голландии. Там, хотя и готовый каждую минуту умереть, он будет воевать спокойно и эффективно, ибо после всех перенесенных испытаний научился смотреть на происходящие события настороженным и отстраненным взглядом.
Начиная с высадки в наполовину затопленной и частично покрытой лесами местности к югу от Неймегена в Голландии и продолжая в зимних Арденнах, 82-я дивизия с боями продвигалась через настойчиво возникающий хаос. Отделение разведчиков-следопытов Гарри Коупленда перебрасывали из батальона в батальон, из роты в роту, видимо, в соответствии с необходимостью, но часто казалось, что их перемещения зависят от того, как перемешаются игральные кости в стакане. Не прикрепленные постоянно ни к одной части, они никогда не знали, где и с кем будут завтра.
После вторжения ближайшей целью, как думали если не генералы, то войска, был Париж. Но направление и план наступления зависели не только от результатов сражений, но и от погоды. Холодная и довольно темная даже в сентябре Голландия была далеко не такой великолепной, как Франция, но в ней еще чувствовалось уходящее лето. Голландия, которой свойствен мягкий заболоченный пейзаж и всем известный решительный и твердый характер, заслуживала освобождения не меньше, чем Франция.
После недели боев 82-ю перевели в Реймс для отдыха, но в декабре, в ответ на немецкое контрнаступление в Арденнах, они были снова брошены в Бельгию, чтобы драться, как никогда раньше. Они сражались не только с врагом, но и с холодом, голодом, темнотой и грязью: сельская местность была такой мрачной, что само нахождение там уже было пыткой. Импульс, движущий вперед и вдохновляющий освободителей в свете летнего солнца, исчез, когда им пришлось сдерживать натиск немецких войск, защищавших свою страну.
