То, что Гарри видел перед собой, заставило его забыть о близости Франции и унесло его в края Восточной Европы. Русский холод гнал ворон над страной, из которой он сам был родом. Гарри понимал язык и каким-то образом помнил мрачный климат, рельеф местности и полноводные, грозящие наводнениями реки. Если он закрывал глаза, сто поколений предков забирали его обратно, словно его пребывание в Америке было всего лишь сном. Зачарованный усталостью, он оказался в черте оседлости. Усталость от опасных сражений на зимних равнинах Германии привела его в круг собственных безликих предков, чья бедность, достоинство и человечность в эту минуту сливались с огнем и столбами дыма, вьющимися, как вороны. Поскольку он никогда их не знал и не мог знать, пребывая в качестве, которое англичане эвфемистически называют неведением корней, Гарри на мгновение позавидовал аристократическим семьям, хранившим документы и портреты предков. Но зависть тут же исчезла, когда он подумал о том, какими бесчувственными бывают свидетельства о подвигах, как, несмотря на хрупкий блеск, невыразительны портреты, украшающие стены аристократических домов, и как плохо отражают жизнь упоминания о героизме, богатстве или родословной.
Вместо этого в нем возникли те, от кого он произошел, – забытые мужчины, женщины и дети, слишком бедные и угнетенные для поминовения. Чем больше он обессилевал, чем опаснее и безнадежнее становилось его положение, тем более реальными они казались, вспыхивая золотым и красным, как если бы они были живы. Они были настолько близки и реальны, что ему казалось, будто к ним можно прикоснуться. Откуда они явились, Гарри знать не мог, но, возможно, он так близко подошел к смерти, что просто перенесся к ним, туда, где они его ждали.
То, что он видел, воображал и вспоминал, было схождением бессмертных душ. Они были мощнее армий или империй и сияли ярче, чем солнечный свет. Он не мог разглядеть их в подробностях, потому что они вихрились, как танцоры, неукротимо поднимаясь из темноты, превращаясь в воздухе в пламя и рассыпаясь искрами. Если бы он был в состоянии подняться над равниной и присоединиться к ним, он сделал бы это. Он протянул левую руку, словно хотел прикоснуться к ним, словно они могли поднять его и отнести домой.
В середине утра снова пошел снег, достаточно густой, чтобы приглушить зарево пожаров и прибить дым. Подойдя к посту, Сассингэм увидел, что Гарри дышит резкими и редкими вздохами: морозная ночь измотала часового, и в этом не было ничего удивительного.
– Твоя очередь, – сказал Сассингэм.
– Моя очередь что? Теперь твоя очередь.
– Вымыться и поесть горяченького.
– Смешно.
– Нет, в нескольких милях отсюда соорудили что-то вроде пехотного отеля с горячей водой. Грузовик берет по человеку с команды за одну поездку. Каждому дается полтора часа, а потом его привозят назад.
– Я поеду последним, – сказал Гарри. У него было самое высокое звание.
– Забирают тех, кто отстоял на посту. Такие правила. Иди. Я следующий после тебя.
Неподалеку от линии фронта команда снабжения и транспорта организовала настоящий курорт для фронтовиков, установив на покатом поле множество больших палаток. Повсюду стояли или ездили туда-обратно грузовики. От полевых кухонь валил дым, как от паровозов. Гарри почувствовал запах мяса, соуса и жареной картошки.
Когда он слез с грузовика, пехотинцы, стоявшие в очереди, которая образовалась на первом этапе, предложили пропустить его, потому что он был офицером, но он отказался. От них ожидалось, что они это предложат, а у них была надежда, что он откажется. Солдаты ценили, когда офицеры были столь же грязны и оборваны, как они сами, и, несмотря на звания, не пользовались своими привилегиями, – за такими они готовы были в огонь и в воду. Именно так и должно было быть.
В первой палатке записали его имя и выдали ему полотенце, кусочек мыла и пакет с пятью парами носков и двумя сменами белья. Пока не настали холода и не застыла грязь, каждый солдат в Седьмой армии получал одну пару носков в день. Ни одна другая армия в мире никогда так хорошо не снабжалась. Можно было идти по следам сражений, ориентируясь по выброшенным носкам. Некоторые умники, пытаясь накопить носки с целью продавать их после войны, получали набитые карманы и траншейную стопу[144].
Получив белье, Гарри прошел в зазор между первой и второй палаткой, где из-за разъяренного снежного шквала почти невозможно было разглядеть, кто стоит прямо перед тобой. Оказавшись внутри второй палатки, он разделся, выбросил старые носки и нижнее белье и собрал свою артиллерийскую фланель, брюки, рубашку, свитер, китель и шинель в узел. Ненадолго оставшись обнаженным, он вышел на улицу и увидел множество входов в очень длинную палатку. Он прошел в один из них, и солдат, стоявший внутри у самого полога, сказал:
