Я очутился в этой угловой избе впервые и был доволен увиденным: не так уж плохо мы с бабушкой живем, оказывается, ничем не хуже людей! У тети Зины и дяди Гены тоже не было ни газа, ни воды, ни белого толчка со сливом. Все как у нас, только у бабушки дом все-таки просторней и вещей в нем старинных больше.
На длинном дощатом столе громоздилась плошка не плошка, а прямо-таки лохань с рисом и медом, сладкие блины высокой стопкой, источавшие парок, холодец в судочках, много всякой всячины. Петька и Ванька ели за троих, без продыху, выпучив глаза от счастья: они никогда раньше не видели столько еды, а тетя Зина все приговаривала, гладя их чисто вымытые по такому случаю вихры:
– Ешьте, ешьте дости, не оставляйте свою силу!
Ну в точности как моя бабушка.
Такое изобилие поминальное объяснялось просто и грустно: за все платил «убивец и душегуб», этот обычай существовал издревле и служил главным условием «мировой». Каким-то образом Риголета и его тетка Галька собрали денег, чтобы оплатить и похороны, и гроб, и рытье могилы, и памятник, и цветник, и отпевание, и поминки, а потом еще – девять дней, сорок дней, полгода…
По-свойски в качестве выпивки тетя Зина разрешила Риголете выставить самогонку, и тот с большой скидкой договорился с тетей Раей. Толстуха-соседка все последние дни не ложилась, даже, почитай, не присела, как сама «жалилась» бабушке: упарилась вся, варила самогонку денно и нощно, чтобы всем хватило на поминках, да еще с собой ведь мужикам раздать надо на «догон» и опохмелку.
Я сидел у бабушки на коленях, рядом с нами – Пашка и Ленька Князевы, чтобы не было мне одиноко пить кисель из большого чана. Кисель был жидкий-прежидкий и очень сладкий, он походил на компот, только без ненавистных мне дряблых и размокших яблок, а потому – вполне себе ничего. Вот тетя Марина о чем-то болтает с тетей Машей Плясухой, Андрейка Казьмин сидит в настоящем костюме и даже в галстуке, а не в своих трущихся джинсах, дядя Витя с дядей Мишей курят и уже обнимаются, вот-вот песню затянут… Тетя Рая знай накладывает себе холодец в железную миску и нахваливает его тете Даше Беденко, а дядя Митя помогает тете Зине таскать на стол новые бутылки с самогонкой. Участковый дядя Слава набычился, невесело ему что-то от самогонки… Были еще какие-то люди, некоторых я где-то когда-то видел.
Риголета сидел напротив, лил пьяные слезы: «Мы с Генкой, бывало, бутылку возьмем…»
– Ладно тебе, Риголета, не плачь, всяко бывает, бес попутал, – утешали несчастного мужика соседи.
Никто не «страмил» Риголету, даже заплаканная тетя Зина: что уж тут теперь поделаешь, ну, выпимши были мужики, известное дело – праздник.
Уж пьют вразнобой, сами тянутся к бутылкам, не дожидаясь, когда нальют. Участковый дядя Слава раскраснелся больше обычного, граненый «губастый» стакан утопал в его огромной пятерне, он расстегнул форменный китель, и стала видна почерневшая от пота майка. Звучно рыгнув, дядя Слава счел своим долгом поучить Риголету уму-разуму:
– Налей, Риголета, и слушай. Ты хоть понимаешь, что просто повезло тебе, козлу горбатому, а? И тут даже не в Зинке дело, хотя ты ей тоже спасибо скажи, что она на мировую с тобой пошла. Но мы тебя все равно бы посадили, хоть ты и заплатил за все тут. Тебя знаешь, что спасло? Что на заводе «Комсомолец» парня того убили, рабочего…
– Это не парень, это дядя Валя, папа Иры Ивановой! – закричал я дяде Славе.
– Правильно, – солово уставился на меня участковый. – Дочка у того рабочего сиротой осталась. А тут еще ты, Риголета, вылез со своим ведром, да под наш милицейский праздник! Начальнику нашему и без тебя налетело
И тут до меня стал смутно доходить смысл неумелых бабушкиных объяснений, как и почему Христос своей смертью спас всех остальных людей. Христос умер, как дядя Валя, а другие, как Риголета, из-за этого прощены, едят-пьют, солнышку радуются.
А потом… В памяти моей всплывают ясные предновогодние деньки, когда – «теперь уж точно, Санёга, хоть плыть, да быть!» – мы собирались ехать к маме, папе и Кате. Мороз был тогда в Егорьевске лютенький, но все же не до такой степени, чтобы отменять занятия у маленьких детей. Хотя вроде в ясли малышей из двухэтажного многосемейного дома, где вреднющая Маруська Ржанкина, на саночках за ворота не вывозили.
Мы с бабушкой специально слушали вечером наше местное радио в шесть сорок вечера, но про то, чтобы дети оставались завтра дома, ничего сказано не было.
– Малость не дотянул морозец, Санька, придется в детский сад иттить, – цокала языком бабушка.
– А может, не надо идти, бабушка? Мы же завтра едем на автобусе «Егорьевск – Москва».
