И всех этих людей, имя которым было леги(милли)оны, именовали единоличниками и куркулями. Полстраны единоличников – как вам это? А копни, так и не полстраны, а, почитай, вся она, страна-то.
Да, о цирковом выступлении в заводском клубе. Под конец вышел тот самый дядька-колобок, что заманивал нас на представление вместе с заведующей детсадом, он был еще более пьяный, чем клоун (а может, он-то и был до этого клоуном, просто сейчас смыл краску, и мы смогли-таки его опознать). Колобок был с баяном и, стоя на сцене, с вымученным весельем принялся наигрывать набор куплетов и припевов из детских песен. Зачем это? К чему? И где мы тут должны смеяться? Или – радоваться? Эти песни мы каждый день слышали по радио в куда как лучшем исполнении. Но стало мне и колобка тоже очень жалко…
И вот теперь, по словам бабушки, в этом самом клубе завода «Комсомолец», промозглом и сумрачном, шла панихида по дяде Вале. Я не понимал тогда, что панихида эта – гражданская, а не церковная, что там выступают представители дирекции, профкома, комсомольской организации и трудового коллектива: по бумажке, по разнарядке, по принуждению. Я знал тогда твердо: раз панихида, значит, служит священник. И я представлял себе, как на той сцене, где надрывно и через силу кривлялись циркачи, стоит красный гроб на двух табуретках, а вокруг него ходит поп с кадилом, дымит и гремит бубенцами, а в зале сидят рабочие и хлопают в ладоши.
Так я и не увидел похороны дяди Вали, Ириного папы. Вместо этого я попал на поминки по соседству.
Наступила «Октябрьская» – седьмое ноября. Бабушка так и не смогла объяснить мне, почему «Октябрьская» справляется в ноябре, она путалась в старом и новом стиле, и я ничего не понял. Я только знал, что – «Пришел октябрь, и свергли власть буржуев и дворян. Так в октябре мечта сбылась рабочих и крестьян». Эти стихи нам с выражением читала заведующая, когда была вместо Таисьи Павловны. И я завидовал автору, до чего же складно у него получилось: дворян – крестьян, вот бы мне так сочинять стихи.
Седьмое ноября выдалось холодным и пасмурным, но зато не надо было рано вставать в детский сад. Я, как говаривала бабушка, «нежился» на своем диванчике под толстым, негнущимся одеялом, по радио пели: «Наша Родина – революция, ей, единственной, мы верны». Бабушка встала ни свет ни заря, и теперь в избе тонко пахло дымком от поленьев и жженой серой от спичек, бабушка развела огонь и в большой плошке замешивала тесто для пышек. Я уговорил ее сделать эти пышки-объедухи, которые когда-то, еще при маме с папой и Кате, бабушка уже делала в печи. Она поддевала цапальником чугунную сковороду, политую маслом, совала ее прямо в печное хайло и ставила на угли, пока от масла не начинал идти дым. Тогда бабушка деревянной ложкой наливала квашню, опять отправляла сковороду в топку.
Пышки получались толстые, с кулак, а главное – такие же ноздреватые и поджаристые, как пирожки, что продавали из больших бидонов. Только были пышки не на машинном, а на постном масле, и самое главное – в них не было повидла или какой-нибудь другой начинки, потому что мне нравилась только корочка, а начинку я считал «нагрузкой», которой лучше бы если и не было вовсе. Бабушкины пышки – это те же пирожки за пять копеек, только «поумневшие», доведенные до ума, как говорила бабушка. До совершенства.
Я лежал и молча плакал, представляя, как сейчас мог бы быть в новой квартире папы и мамы, вместе с Катей. И вдруг – бешеный, жуткий стук в окно, будто кто-то неведомый снаружи хотел выбить стекло.
Бабушка метнулась в переднюю, и я услышал надсадный, приглушенный двойной рамой крик тети Марины:
– Теть Оль! Теть Оль!
– Чего тебе? – кричала бабушка сквозь стекло.
– Кости выбросили! Ты слышишь? Кости выбросили! Беги скорей в
– Бегу, бегу!
Кости – то есть якобы мясной суповой набор – «выбрасывали» только по большим праздникам. Я уже хорошо знал, что такое эти кости: желтые, страшные суставы коров с алыми прожилками не до конца выскобленного мяса. Зато щи из серо-зеленой капусты будут с наваром, а не пустые, радовалась бабушка. А по мне, так лучше бы безо всякой очереди (пятнадцать – двадцать человек, это разве очередь?) взять ливерной колбасы и нажарить ее с макаронами, залить все это яйцами, за которыми тоже обычно никакой давки не было – слишком дорого, да и битые попадаются, а заменить их нельзя, запрещено. Не накупишься яиц на каждый день, потому как десяток хороших – рупь тридцать, мелких – девяносто копеек, но мелкие-то как раз быстренько и разбирали.
Вот и не было очередей за яйцами по рупь тридцать.
Да и Бог бы с ними, с яйцами.
А зачем нужны эти невкусные щи с костями, отдающие особым костным привкусом, от которого потом хотелось долго и часто дышать всем ртом? Да еще и с противными длинными мозгами…
– Все люди за костями стоят, Сашик, – отвечала бабушка. – А мы что, чудней людей? Ты знаешь что, давай-ка это… Не придумывай.
