Бабушка «скорей-скорей» куталась в свою всепогодную косынку из вязаной шерсти с пухом пополам, напяливала резиновые ботики, надевала черное драповое пальто. Она страшно торопилась, причитала:
– Эх, знала бы я про кости, не дала бы этим проглотам на водку!
Дело в том, что с утра, еще до того, как далеко впереди, там, где стоял памятник «Серп и Молот», начали колыхаться красные флаги, к бабушке робко стукнул в окошко Риголета – он еле дотягивался до высоких бабушкиных окон из-за своего горба, но больше ему идти было не к кому.
– Теть Оль, дай трешницу до получки, только ты Гальке моей не говори, что я у тебя деньги брал, она меня пришибет…
Знамо дело, пришибет, как шмакодявку: на нашей улице человек считался самым распоследним, если узнавали про него, что он то и дело занимает у соседей на выпивку, на нем ставили крест, а заодно и домашние его как бы тоже падали в общественном мнении. Хм, а у Риголеты, оказывается, кто-то был, какая-то тетка Галька. Что ж, и уроды не без семьи…
Не прошло и часа, как, взямши трешницу, ушел окрыленный горбатый Риголета, а в наше окошко уж опять стучали, и опять – вежливо, уважительно, не так, как тетя Марина.
– Вот повадились, – ворчала бабушка. – Теперь Генка из дому напротив за деньгами пришел!
Действительно, на тропинке под окном стоял плечистый, бравый дядя Гена, он широко улыбался и, в отличие от Риголеты, не выпрашивал, не клянчил деньги, а эдак по-дружески, по-соседски одалживался. Великодушно даже. И не просил бабушку: «Ты моей только не говори», потому что в просьбе этой ни размалюсенького смысла не было, – тетя Зина, жена дяди Гены, стояла у калитки их дома и наблюдала за всей этой сценой, уперев руки в боки. Мы все знали, что она выпивает вместе с дядей Геной, и поэтому они живут очень хорошо, дружно, никогда не ругаются и очень любят друг друга.
Жили они в доме наискосок от бабушки, на углу Курлы-Мурлы и Ленинской улицы. Когда мы играли в хоккей с мячиком, частенько выходил дядя Гена в большой, толстой и расстегнутой душегрейке, смотрел-смотрел, посасывая папироску, а потом крякнет, затопчет окурок и – давай к нам. Отберет у кого-нибудь клюшку, и так весело становится играть! Дядя Гена смешно падает, вскакивает и снова бежит, опять растягивается на дороге. Он уже сильно пьяный, конечно, и нам нравится играть с ним. Уставши, дядя Гена становится на ворота, и забить ему гол очень трудно: он как опустится на колени, как растопырит во все стороны душегрейку, так попробуй забей. А у ворот их дома уже стоит тетя Зина, смеется заливисто, заразительно:
– Связался черт с младенцами!
– Черт с младенцами, черт с младенцами! – вопим мы на всю ивановскую, то бишь Ленинскую. – Ура! Дядь Гена-а-а!
Их двое мальчишек-близнецов – Петька и Ванька – были вечно чубарые, как мазепы, голодные, как волчата, но мы все им жутко завидовали, потому что дядя Гена и тетя Зина никогда их не наказывали, не ругали и не ставили на горох коленями, никогда ничего не заставляли делать, а главное – никогда не загоняли домой! Хоть до ночи играй и гуляй, где хочешь и с кем хочешь. Вот это жизнь! Зэка! Нам бы таких маму и папу. Мы за такую чудесную жизнь отдали бы все свои игрушки с книжками в придачу, все свои денежки из копилок. А может быть, даже все пирожные и мороженые.
И вот теперь дядя Гена с тетей Зиной по-соседски разжились у бабушки тремя рублями на праздник. Я уже знал, что это – две бутылки крепкого вина, два плавленых сырка, буханка хлеба и пачка «Беломора» в качестве немаловажного довеска. В общем, можно «по-людски справить Октябрьскую», как сказал бабушке дядя Гена. Да и Петьке с Ванькой обязательно по бутерброду с плавленым сыром достанется.
Бабушка всегда выручала мужиков, никому не отказывала, говорила, что отказывать нехорошо, не по-соседски. И мужики в ответ любили бабушку, помогали ей кто чем. Во-первых, они ценили кредит и всегда отдавали бабушке деньги с получки – а то ведь больше не даст, и к кому, скажите на милость, пойдешь, когда «трубы гореть будут»? Не к кому больше. То и дело несли бабушке – то доски, то ворованную раму со стройки – «на парник возьми, теть Оль, это за просто так тебе, за бесплатно», могли починить электричество, принести и натянуть провод для сушки белья вместо сгнившей веревки, что провисла поперек двора…
– Санёга, а Санёга? – толкала меня бабушка просительно. – Вставай, последи за печкой, только дрова не подбрасывай, а так только, шеруди кочергой, чтоб не погасло, а я как вернусь с костями-то, по новой топить буду, тогда и пышки испеку. Мне бежать в
– Да ну их, кости эти! Давай лучше пышки жарить! – пытался я удержать бабушку.
Я представлял, как она будет сражаться за место в очереди, откуда ее обязательно постараются выпихнуть, как будет ругаться с продавщицей из-за обсчета:
– Ты мне две копейки недодала!
– А ты что, обедняешь из-за двух копеек?
– Я-то не обедняю, да зато ты побогатеешь! Давай сюда две копейки, а то щас в жалобную книгу напишу!
