Бабушка напрасно переживала, «даст ли Райка сальца аль буженинки», когда придет срок забивать порося. Тетя Рая продала подросшего подсвинка целиком, живого, когда с хряком этим сладу не стало, хотя и кастрировала его тетя Рая, и превратился он из хряка в борова. Боровок сей достиг просто чудовищных размеров, и требовался ему уже не тот хлевок дощатый, что сколотил дядя Витя, а капитальный свинарник. И вот как-то приехал к тете Рае глубокой осенью 1971-го военный уазик, и какой-то полковник в бушлате отсчитал нашей соседке стопочку денег, а потом два бравых солдатика скрутили порося, повязали и погрузили в казенную полковничью машину.
Привлеченный бесконечным, истеричным визгом поросенка, я, первоклашка, вышел за калитку и увидел, как отъезжает уазик, сотрясаемый поросячьими жалобными «уи-и, уи-и». Довольный полковник помахал мне, пацаненку, рукой из окна и даже отдал честь, приложив ладонь к козырьку фуражки.
У своих ворот стояла тетя Рая и утирала глаза грязным подолом. Я подошел, спросил:
– Теть Рай, теперь солдаты поросенка есть будут?
– Нет, Саня, солдаты едят тушенку. Им поросят не дают.
– А что это за дядя военный?
– Полковник, он издалёка,
– А почему вы плачете, теть Рай? Вам поросенка жалко?
– Жалко, Саня. Хоть и надоел он мне хуже хужего, пуще горькой редьки, а все ж таки свой, родной…
Спустя годы тетя Рая умерла посреди бесконечных забот и хлопот: разбил ее инсульт, по-народному – удар. Третий по счету, как оно и положено, согласно людским поверьям: три удара, и – с катушек долой. Или – с копыт. Случилось это уже в новом веке.
И дом ее достался совершенно чужим людям, никакого отношения к прежним хозяевам не имеющим. Уж такова, видать, судьба этого дома, не переходит он по наследству и не продается, а вселяют в него людей пришлых. Такой и тетя Рая была когда-то.
Умерли тетя Даша и дядя Митя Беденко, тетя Маша Плясуха, уехал куда-то Андрейка Казьмин. И Риголету горбатого могила наконец-то исправила, надо полагать, – он лег на кладбище раньше других, еще в начале 80-х.
Ну а бабушка, моя единственная бабушка?
В тот день, первого сентября 1971 года, когда мы возвращались домой от Князевых, я терзался вопросом, который все никак не мог задать бабушке. Наконец собрался с духом и спросил:
– Ты умрешь теперь, бабушка? Да?
И прибавил с горячностью:
– Не умирай, пожалуйста! Не надо!
– Да не собираюсь я помирать, что ты, что ты, Санька! – всполошилась бабушка. – С чего ты взял?
– Да как же, бабушка, ты же сама говорила, что помрешь, когда я в школу пойду. Не умирай, поживи еще, пожа-а-луйста! Бабушка!
И все теребил ее за руку. Она погладила меня по голове:
– Да уж, пожалуй, не буду… Не помру теперь.
– А когда, бабушка? Не спеши, поживи еще подольше, а?
– Ну да, ну да… Вот закончит Санька школу, пройдет в институт, тогда и помирать можно.
– Значит, еще десять классов, да, бабушка?
– Ну, если Бог даст.
– Даст, даст! Ура!
Вот так и жила бабушка, «царапалась» от одной вехи к другой. «Прошел» Санька в институт, приехал к бабушке перед первым курсом и услышал: «Вот закончит Санька институт, пойдет на работу, тогда и помирать можно». И когда еще через пять лет хвастал перед ней Санька дипломом, а потом и служебным удостоверением, то услышал: «Вот найдет себе Санька свою суженую, погляжу я на невесту Санькину, тогда уж точно помирать можно».
Долгонько пришлось бабушке ждать-поджидать, когда привезет к ней Санька свою невесту. Уж за тридцатник перевалило Саньке, а у бабушки близился девяностолетний юбилей…
Помню, приехал я к бабушке зимой 96-го, когда она доживала век у тети Ларисы, а за стенкой также дотягивал отмеренный ему срок дядя Вася – тетю Нину рак доконал уж давно… Бабушка перед своим 90-летием стала получать какую-то фантастическую, нереальную пенсию – дождалась, ничего не скажешь. Даже больше, чем фронтовик дядя Вася и исполкомовская пенсионерка тетя Лариса. Конечно, бабушке подняли пенсию из-за ее участия в трудовом фронте во время войны – рыла она окопы под Воскресенском, была легко задета осколком во время немецкого авианалета. И все равно было ясно, что при обсчете ее новой, «ельцинской» пенсии что-то напутали, не могла у нее быть такая чудовищная, прямо-таки исполинская пенсия.
Бабушка смешно кичилась этим:
– У меня такая пенсия, что Лариса не знает, куда ее девать, прямо плачет, когда мне этакие деньжищи приносят, боится, что нападут на нас из-за моей пенсии, убьют и ограбят. Во как! Дожила.
А потом признавалась:
– А ведь я тебя не узнаю, кто ты? Вот ты скажи мне. Я чувствую, что ты – свой, а кто ты такой…
– Да как же, бабушка, я ведь внук твой, мы столько лет вдвоем прожили! – обижался я. – Помнишь наш дом на Курлы-Мурлы?
