Шутка заключалась в том, что эти двое поддатых, ехавшие на мотоцикле с коляской, завидели впереди себя дядю Мишу на велосипеде да и решили созоровать – подшибить его под зад коляской, свалить на обочину. «Ну, не рассчитали, что нам теперь, в тюрьму садиться за это?» – искренне, с обидой недоумевали убийцы.
Удар коляски был такой силы, что у дяди Миши оторвало ногу чуть ли не по пояс, он умер на месте. И, как во времена моего детства, была заключена мировая – убийцы оплачивали дяди-Мишины похороны и поминки. Тетя Марина вздыхала: «Все равно ведь не вернуть Мишаню, какой мне прок с того, что те двое сядут? А тут все-таки люди хоть как-то загладят свою вину, оплатят мои расходы…»
И не дала посадить убийц мужа, выхлопотала им прощение. А в милиции – и рады стараться, рады дело замять, чтоб статистику хоть чуток соблюсти.
Тетя Марина гнала от себя горе активной общественной деятельностью: стала председателем уличного комитета, грозой городских чиновников и депутатов. Добивалась асфальтирования тротуара, еще чего-то…
Потом до нее
И тетя Марина однажды не проснулась: умерла от нескончаемого запоя. С ней рядом оставался до последнего только младший сын, неженатый Ленька. А Пашка, многодетный семьянин, жил со своими домочадцами в полученной ими квартире в микрорайоне.
В день отпевания и похорон тети Марины Ленька был трезвый, в костюме и галстуке, он даже не выпил «за помин души». И Пашка успокоился насчет него, ушел с поминок домой, оставил брата одного…
– Кабы я знал, Саня, кабы знал! – плакал Пашка, сидючи со мною во время моего спонтанного приезда в Егорьевск. – Нельзя было его одного оставлять, да ведь я весь дом обыскал, не нашел самогона того проклятого, который мамка стала перед смертью гнать, который добил ее. А самогон-то, оказывается, в подполе был!
На следующий день какая-то смутная тревога заставила Пашку прийти в родительский дом на Карла Маркса. Ленька был мертв: опился до смерти самогоном вслед за тетей Мариной. Добрый отец Виктор разрешил отпевать его, как накануне позволил отпевать тетю Марину.
А не положено отпевать-то, если совсем пьяным человек умер.
Умер от самогона и дядя Витя, муж тети Раи. Она «жалилась» мне перед его смертью, тоже в самом конце восьмидесятых:
– Витька мой совсем слабый стал, с постели в сенях не встает, я ему самогонку ставлю на пол, он не ест
– А может, не давать ему самогона, сварить бульончику из вашей курочки? А? – робко, вкрадчиво говорил я тогда.
– Как же не давать, Санька? – таращила глаза тетя Рая. – Он ить просит, холера такая! Грит,
Я пошел к ним, простился с дядей Витей – при первом взгляде видно было, что он не жилец и никакие бульончики да супчики ему уже не помогут. Отказали у дяди Вити все внутренности, и жизни его оставалось на самом донышке.
– А, Саня, – слабым голосом приветствовал меня дядя Витя, хотел помахать мне рукой, но не смог. – Самогонку будешь? Нет? Ну, хоть посиди со мной напоследок, помру ведь я завтра.
И помер на следующий день.
Тетя Рая после этого зачастила в церковь, стала соблюдать посты. Я еще несколько раз заходил к ней, когда навещал бабушку. Только теперь не отказывался я от стаканчика отборного первача, ибо уже не пронизывал меня своим потусторонним, загробным взором умирающий дядя Витя.
– Помните, тетя Рая, как вас тут все куркулихой обзывали?
– Помню, Санька, – смеялась тетя Рая заразительно. – И твоя бабка Олька пуще всех. А теперя я бизнесменом заделалась.
Я не стал объяснять тете Рае, что она не бизнесмен, а бизнесвумен, похвалил ее хозяйство – опять нутрии, как в былые времена, кролики, куры…
– А помните вашего поросенка, тетя Рая? Ну, когда я еще совсем маленький был, в детский сад ходил?
– Помню, как забыть-то… Попил мне крови тот поросенок, из дому боялась выходить. Думаете, мне сладко было на сердце, когда у вас крысы от моего порося пошли? Я же причащ-чалась все-таки, в церкву ходила, хоть и не так часто, как теперь. Не больно-то радостно куркулихой прослыть, от которой люди страдают.
