Никто и представить не мог, что лет через сорок-пятьдесят двоечники и прогульщики дождутся своего часа, что власть нежданно-негаданно (даже для них самих!) перейдет к ним. У них откуда ни возьмись появится свой в доску вожатый, и по его разрешению (призыву?) неучи станут массово мстить отличникам и хорошистам за свои школьные двойки, за то, что в детстве у них не было никакой мечты, которую можно было бы назвать мечтой.
И такие, как я и Кузьмичев, окажемся внизу, а те, кто в далеком 1971-м прыгал и размахивал руками перед моим лицом – да-да, наверху. Тупая сила и прежде была на их стороне, но проявлять ее по любому поводу им мешало отсутствие поддержки со стороны учителей и родителей, то есть – власть имущих, которые могут поставить в угол и лишить мороженого. Кто бы мог подумать, что в «прекрасном далёко» обретут они, в довесок к своей тупой силе, еще и тупую власть? Ибо – какая сила, такая и власть, как я узнал позже на уроках английского.[23]
Нельзя давать власть тем, кто в ранние свои годы не стремился к познанию мира и не имел своей детской мечты. Кто же дал эту власть двоечникам и хулиганам? Очевидно, такие, как я и Кузьмичев. А то кто же? Больше некому. Отдали сами, как когда-то пластмассового зайца в песочнице. В какой момент это произошло? А в тот самый момент, в той самой песочнице.
И момент этот уже не вернуть, его не «переиграть». Как не вернуть и не переиграть тот далекий весенний день, когда я с любовью и нежностью назвал Иванову стервой.
Тупая сила, частью которой стала Иванова (вместе с прочими ивановыми, петровыми, сидоровыми), не позволит, не даст переиграть. Она стала непреодолимой, эта сила, она отросла и одебелела. Ей больше не нужно чье-то разрешение, чтобы съесть мороженое. Эта сила возьмет его сама, по праву победителя, как законный трофей.
А что же Левка Моисеев и Лешка Сысоев? Может, мы рассорились, перестали дружить? Ничуть не перестали. Все продолжалось, как раньше, будто и не было этой пляски с улюлюканьем – на радостях, что я получил двойку. Мы по-прежнему оставались добрыми приятелями, друзьями даже.
И не обиделся я на них нисколечко, просто принялся ждать-поджидать, когда наконец окажусь я в МГУ, среди таких же, как я, парней и девчонок, еще недавно бывших в своих классах, как и я, «не такими, как все». И там, в университете, мы будем радоваться своим победам, а не чужим поражениям. И будем очень счастливыми. Потому что чужому горю радуются тогда, когда нет своего счастья.
И стал я тогда же, в начале семидесятых, как-то по-новому прислушиваться к чеканному голосу диктора, возвещавшему по радио о прорыве дамбы в США, когда погибли больше ста человек; о самоубийствах безработных в капиталистических странах. В такие моменты голос диктора звучал торжественно, словно говорил он о нашей очередной победе над буржуями. Чему они там, в этом радио, радуются? И почему все это их радует?
А в солнечный денек первого сентября 1971 года, ближе к обеду, я вприпрыжку, «поскоками», прибежал домой, и бабушка встретила меня радостная, и я хвастался своей первой пятеркой.
– Вот бы хорошо-то, если так и дальше, Санёга!
Мы пошли к Князевым, и дядя Миша собрал всех во дворе, начал наигрывать на гармошке вальс «На сопках Маньчжурии». Пашка, сверкая глазами, победоносно оглядывал присутствующих, словно говоря: «Вот видите, какой у меня папа! Он все умеет! И он меня всему научит, и я тоже буду все уметь!»
А бабушка всё дивилась потом, когда уж мы вдвоем были:
– Ну надо же, Мишка трезвый, да в такой день! Не иначе, где-нито собака сдохла…
Эту присказку – «собака сдохла» – бабушка повторяла всякий раз, как случалась какая-нибудь невидаль. А когда я спрашивал, при чем тут собака, бабушка объясняла на полном серьезе:
– Ну вот ты представь: мужик каждый день пьяный мимо того места проходит, где собака живет, идет по улице, мыслéте выписывает, и собака уж издалека его видит, лаять начинает. А тут вдруг однажды мужик трезвый появился, и собака так удивилась, что у нее глотка отнялась и она умерла. Вот почему и говорят, когда случается то, чего не было никогда: собака, мол, сдохла.
И хоть дядя Миша прожил на свете еще немало лет и виделись мы с ним постоянно, однако в памяти моей он так и остался тем дядей Мишей, каким был в тот день, первого сентября 1971 года: счастливый из-за починенной гармошки и от того, что не разучился на ней играть; молодой и голубоглазый, с широким русским лицом и каштановыми, без сединки, волосами.
Он погиб в конце восьмидесятых, когда поехал в Большое Гридино, к приятелю-участковому Кольке Захарову. Мотоцикл его давно крякнул, пришлось пересесть на велосипед, что по наступившим временам было даже и не так
