Я безучастно, почему-то совершенно спокойно разглядывал лица моих одноклассников, словно и не со мной все это происходило и не сейчас, я был так подавлен этой двойкой, что до всего остального мне и дела не было.
Никто не ударил меня, даже не дотронулся, словно я и впрямь был неприкасаемым. Каждый понимал, что за это будет наказан, поставлен в угол, что его бабушку или, чего доброго, маму вызовут в школу, и тогда – прощай, порция мороженого в ближайший месяц. И вообще, я не припомню случая, чтобы двоечники били отличников. Пожалуй, и не было такого. Хотя мы играли вместе, спорили и даже ссорились. Но… Слишком добротную стену возвели между нами учителя, слишком подчеркнуто разделяли нас на лучших и худших.
Звеньевыми октябрятских «звездочек» могли быть только отличники, таких «звездочек» – по семь-восемь учеников – у нас в классе было три, в каждой – совет «звездочки», составленный из тех, кто учился на четыре и пять. У каждой «звездочки» был вожатый – пионер из третьего или четвертого класса, ему полагался помощник-октябренок – нечего и говорить, что он был лучшим учеником. Только отличник мог быть старостой класса, председателем совета отряда – это уж позже, когда мы пионерами станем. И у всех школьников постепенно вырабатывалось непреложное убеждение, что пятерочники – это некий прообраз начальства, а когда мы все вырастем, они станут настоящим начальством. Это люди особые, бить их нельзя, ну разве что иногда, когда они сами нарываются. Потому что за ними стоят грозные учителя, сам директор школы, комсомол и вообще – вся мощь социалистического государства.
Раннее, воспитанное сызмальства понимание того, что двоечники и троечники всегда, всю свою жизнь, будут внизу, а отличники – наверху, и принятие двоечниками этого порядка, молчаливое признание его правильности, примирение с ним – все это спасало отличников от унижений, побоев и открытой ненависти.
В тот день, когда мне поставили мою первую и единственную в то время двойку, Елена Викторовна, когда уже стемнело, постучала в наше окошко. Мы с бабушкой что-то читали вслух и были поражены этим выходящим из ряда вон событием – как когда-то, давным-давно, визитом воспитательницы из моего детского сада. И что же? Елена Викторовна, усевшись за обеденный стол возле печки, говорила примерно те же слова, что и Таисья Павловна. Она, подбирая выражения, объясняла бабушке, что поставила мне двойку из воспитательных целей, чтобы Саша не слишком-то выделялся из коллектива, не больно-то много воображал о себе, иначе Саше придется очень трудно в жизни, его будут звать единоличником и хлебнет он горя, потому что в нашей Советской стране не любят тех, кто не такой, как все. Конечно, можно и даже нужно стараться быть лучше всех, но делать это надо потихоньку, не обижая таких, как все. Иначе, мол, меня будут дразнить и докорять, в общем, не любить и мучить за мои пятерки.
– А из-за двойки не переживайте, я не стану ее учитывать, когда буду выводить оценку в четверти, – пообещала Елена Викторовна.
В те годы никому из наших учителей не приходило в голову заявлять, что все дети одинаково талантливы, уникальны и т. д., такого учителя сочти бы нездоровым на голову, а уж в нашем-то рабочем городке – просто-напросто образцовым психом, без подмеса. Учителей не заставляли видеть в каждом неуче и прогульщике ранимую натуру и бесценную личность, и поэтому учителя, по сути, вели урок для тех, кто сам хотел хорошо учиться. Отличники и хорошисты были для учителей смыслом их работы, а значит, и жизни, только благодаря им преподаватели могли хоть как-то смиряться со своей каторжной участью. И отличники получали незримую власть над учителями. Еще и потому, что время от времени в школу приходили комиссии из гороно, один-два инспектора; они садились на задних партах. Мы с Кузьмичевым, заранее «настропаленные» учительницей, были готовы идти к доске и звонко, без запинки отбарабанивать ответ – специально для глаз и ушей комиссии из гороно.
А к двоечникам-троечникам учителя относились как к досадному, неизбежному обстоятельству. Им прямо при всех внушали, что они не заслуживают в своей жизни ничего хорошего, что все и всегда будет у них плохо и они никем не станут, будут презренными работягами. Именно учителя, вчерашние простолюдины, больше всех прочих из числа так называемых совслужащих открыто и откровенно презирали работяг, прочили двоечникам эту участь, хуже которой якобы ничего быть не может. Что ж, если судить по тогдашнему Егорьевску, в чем в чем, а в этом смысле учителя, пожалуй, были правы…
А вот отличники и хорошисты – совсем другое дело. Все в школе знали, что лучшие ученики – это те мальчики и девочки, которые когда-нибудь станут главными людьми в стране. Вернее, так: именно из их числа будут принимать в большие начальники.
