Мне после этого рассказа еще несколько лет становилось как-то не по себе при слове «сердце», тошно как-то, а сам я его, это слово, вообще не произносил очень долго.
Мы с бабушкой летом и осенью ходили на кладбище, на могилку к ее маме и сестрам, и однажды бабушка запретила мне сорвать у тропинки большой
А еще она показала мне на одной могиле торчащую из песчаного холмика железную трубку, дугой загнутую книзу.
– Знаешь, Саша, зачем это?
– Не-а.
– Чтобы упокойник не задохнулся, – как о таинственном чем-то сказала бабушка. – Случай был после войны, молодой парень в городе умер. Ну, мать горюет, конечно, а второй сын ее, брат упокойника, в армии тогда служил. Далёко, да. Мать ему в воинскую часть телеграмму дала, и отпустили солдата на побывку, чтобы с братом проститься и помянуть. Только пока он ехал из того далёка, опоздал на похороны, вечером только приехал, когда брата уже закопали. Очень солдат убивался, когда на поминках сидел. В общем, не выдержал, на кладбище пошел. Сел на ночь глядя на братней могиле, плачет. И вдруг – стук услыхал из-под земли, стоны. И он, значит, не будь дурак, в сторожку побежал кладбищенскую, за лопатой, землю свежую быстро, по-солдатски раскидал, крышку гроба поднял. А брат – живой, чуть не задохся. Спас он брата своего, тот не умер, а спал летаргическим сном. Вот так, Сашуля, какие чудеса бывают. И с тех пор мнительные люди просят трубку из гроба наружу вывести, когда своих родных хоронят.
– А почему трубка книзу загнутая? – спросил я.
– Да чтоб дождик в гроб к мертвецу не затекал, – объяснила бабушка, словно недотёпе какому-то.
Все никак не могла бабушка новую кадушку купить.
Когда мы стали жить с ней вдвоем, «без надзора», как шутила бабушка, она часто брала меня по четвергам и воскресеньям на базар – это были базарные дни, когда выбор большой, а цены обязательно чуть-чуть поменьше. «Базарный день Саша, надо иттить», – приговаривала бабушка хлопотливо. И я запомнил, как она скорбно поджимала губы, глядя на белые, новехонькие липовые кадушки с железными обручами, источавшие тонкий запах, похожий чем-то на дух свежего черного хлеба в деревянных лотках.
Обручи у этих новых кадушек всегда были с ржавчинкой, не до конца отшкуренной, потому что обручи переставляли со старых, битых кадушек, больше их взять было негде, они не продавались, а кузнецов в деревнях давно уж не стало.
Сельские мужики продавали свои кадушки за фантастические деньги. Вот, к примеру, совсем маленькая, с меня ростом.
– Сколько? – спрашивает бабушка.
– Двадцать пять целковых, – отвечает мужик.
А сам глаза в сторонку отводит, видать, стыдно ему такую цену безбожную называть, да ведь базар есть базар, там все должно быть дорого, это не магазин, а в магазине кадушек нет.
Вот большая кадушка, куда уже вполне могла бы залезть целиком бабушка, если сожмется. Она тянет на сорок целковых. Нет, не по карману.
– Из липы? – спрашивала бабушка у мужичка, слюнявящего самокрутку из газеты.
– Из липы, – кивал мужичок.
Бабушка тоже кивала степенно, и мы шли дальше.
– А почему у него из липы кадушки? – возмущался я. – Кадушки из березы бывают.
– Нет, Санёга, настоящие кадушки из липы делают, потому что береза потом синеет, – объясняла мне бабушка.
– Неправда, я по радио слышал про березовые кадушки, – стоял я на своем.
– Да мало ли чего по радио наговорят, нельзя же всему верить, – вразумляла меня бабушка. – Березовые
Как же так? Я чуть ли не каждый день слышал по радио, как пел дядя с очень добрым голосом, его перед этим звонко и радостно объявляла ведущая: «Поет Эдуард Хиль!» И пел этот Эдуард Хиль: «У леса на опушке жила зима в избушке, она снежки солила в березовой кадушке». Разве песня по радио может быть неправильной?
– Ишь ты, снежки солила, – улыбалась бабушка одобрительно. – И придумают же, вот что значит – головастые люди.
Бабушка при всей своей рачительности и кажущейся приземленности очень ценила стихи, говорила, что стихи – это «большое дело», считала, что их пишут люди особые и все стихи на свете – хорошие, потому что «плохие не пропечатают и денег не заплотют».
А Пашка Князев научил меня петь эту песню по-другому,
– Потолок весь в крови, дверь шатается, за шершавой стеной труп валяется, как войдешь за порог – всюду кости, а из окон скелет лезет в гости!
– Зачем песню испозорил, а? – качала головой бабушка.
