От утомительного для всех нас томления на шестке масло становилось горклым, тяжелым на вкус, густо-желтым и крупитчатым, оно слегка просвечивало, словно желтый фруктовый сахар, который иногда покупали мама с папой в магазине. Этот разноцветный сахар стоил чуть дороже, чем обычный, с голубизной, колотый сахар, что продавался острыми ломтями и походил на обломки льда. А фруктовый сахар привозили на продажу в лотках – я уже не помню, деревянных или железных, потом продавщица нарезала большим ножом пласты желтого, розового, зеленого или синего цвета (окраска зависела от фруктов и ягод) и взвешивала эти дольки на весах.
Мы с Катей обожали этот фруктовый сахар, а бабушка пила с ним вприкуску брусничный или черничный чай, который она заваривала себе отдельно в кастрюльке и чуть ли не слезно предлагала пить всем, но никто не хотел. «Ведь так полезно, так полезно!» – причитала бабушка, да все без толку. За листом брусничным бабушка ходила в лес на Жуковой горе, что за городом, потом сушила его и пересыпала в бумажный мешок, который помещался на самом верху печи, возле трубы.
Помимо топленого масла и прочих маминых изысков, я невзлюбил праздники. Я понимал, конечно, и мирился с тем, что взрослые все время вынуждены что-то отмечать, их заставляют на работе, но нам-то с Катей зачем сдались ихние праздники? У нас с сестренкой прочно сложилось представление о празднике как об очень тяжелом дне для всех, когда ругаются и суетятся больше обычного, когда дел исключительно много, когда все кругом злые и делают всё без настроения, по принудке. Потому что так надо, а не потому, что так хочется. Кому надо?.. Нам с Катей точно не надо.
И когда бабушка в конце праздничного дня вздыхала с облегчением: «Ну, слава Богу, справили», – я понимал ее. Да, справились, одолели этот тяжелый день, сладили с ним, будем теперь ждать другого такого же.
Папины придумки были замысловатей маминых.
– Делаем чебуреки! – возглашал он бодро. – Из баранины!
– Может, суп харчо лучше? – пыталась мама усовестить папу. – На два дня всем хватит, а то ведь столько простояли за этими ребрами несчастными…
– Отставить суп! Дайте мне вас побаловать по-ресторански.
И все впрягались в суету на целый день.
«Чебуреки, чебуреки»… Мне слышалось только знакомое «чебур…», а «еки» сглатывалось моим восприятием.
– Мы будем Чебурашку есть, да? – всё допытывался я у взрослых.
– Чебурашку, Чебурашку, – отмахивались от меня.
Я подпрыгивал возле стола, пытаясь увидеть распластанного на нем Чебурашку, из которого собирались что-то жарить мои родители вместе с бабушкой. Нет, не увидел. Но, помнится, вкусным же был Чебурашка, провернутый в мясорубке, смешанный с луком, укутанный в тесто и два часа после этого шкворчавший в толстой луже растопленного маргарина!
Или, например, затеет папа среди лета самовар ставить. Все хлопочут, суетятся: печку растопи, отдушину под самоварную трубу открой да почисти, а тут – дым валит от углей, вынутых из печки и загружаемых в самовар, все кричат, руками машут, двери от угара настежь распахивают… Тогда и познал я, что значит – носятся, как угорелые.
Но уж и чай зато, доложу я вам, получался «знатный», как говорил папа. А мы говорили –
Папа редко нас наказывал, он обычно устранялся, предоставляя это маме. Помню только один случай, когда он велел нам с Катей снять трусы и готовиться к порке. Что мы тогда натворили – Бог его знает, но, видно, пришел наш урочный час…
Мы стояли перед ним голенькие, дрожа от холода и страха, я стискивал ляжками убранные куда-то под попу «глупости», как нас приучили называть наши писки. Мы называли их «глупости», и было это слово неприличным, оно ничего общего с нехваткой ума не имело, а обозначало именно – писки. И произошла эта подмена понятий, как сейчас помню, в тот день, когда мама решила поразглядывать мои рисунки, сделанные цветными карандашами в альбоме для рисования: что я там рисую, о чем вообще думаю и мечтаю?
– Почему у тебя люди на трех ногах? – спрашивала мама. – Вот же, рук две, а ног у всех на твоих рисунках – три. Зачем третью-то ногу нарисовал?
– Это не нога, – отвечал я угрюмо.
– Как это – не нога? А что же это?
– Это не нога, – повторял я, совсем насупившись.
– А что же это? Ах вот что… Это писка, что ли?
– Угу, – кивал я.
– Глупости какие! – сердилась мама.
И мы с тех пор думали, что взрослые, когда говорят между собой: «какая глупость», «глупости это все», то имеют в виду именно писки.
И вот «закусил» я свои «глупости» между ног, в самой глубине. Папа смотрел и молчал, а потом позвал маму:
– Таня, иди сюда!
– Ну чего, отец?
– Слушай, Таня, а ведь у нас с тобой две девочки, оказывается. Смотри-ка!
Они смеялись, и мы поняли, что пороть нас не будут, папа только шлепнул нас по попкам и сказал добродушно:
– Схлопотали у отца? Ну, одевайтесь, пошли за мороженым!
