И дядя Вася не умер от водки, как умерли от нее очень многие – как дядя Леша, например. Вместо него умерла тетя Нина, жена дяди Васи. От рака желудка умерла. И перед самой смертью взяла с дяди Васи честное слово, что больше он никогда не будет пить. Ничего и нисколько. Он, рыдая у ее постели, обещал. Дядя Вася не любил пускать слова на ветер, и я запомнил его по шутливому присловью, которое он говорил мне своим колючим баском: «Да брось болтать-то».
Свое обещание дядя Вася сдержал – больше не притронулся к рюмке вплоть до кончины. Почти что двадцать лет прожил в трезвости, безо всяких «зашивок», «кодировок» или сообществ анонимных алкоголиков.
Просто он дал умирающей жене честное слово. Вот и все.
Мама, папа и Катя уезжали на новое жительство, и мы все вместе шли на автобусную станцию. Идти было недалеко: наш квартал, потом следующий, и вот на угловом доме табличка: «Улица Л. Шмидта». Через годы только я узнал, что «Л» – это не Леонид какой-нибудь, а «лейтенант».
И – налево, к оживленной и шумной Советской улице, не доходя которой ютился маленький зал ожидания с квадратными колоннами, а возле него, прямо на обочине – два-три громоздких, рассевшихся от времени автобуса с надписями: «Орехово-Зуево», «Коломна», «Радовицкий Мох». Был всякий раз, как ни придешь на станцию, еще один пузатый и округлый автобус, который я называл «говорящим», на переднем стекле у него была табличка: «Бронницы», и автобус, отправляясь в путь, долго буронил: «Бронь-бронь-бронь».
А еще напротив станции, в старинном доме, была гостиница без названия, просто черная надпись на зеленой вывеске: «Гостиница». На избитом ногами крылечке стояли двое мужчин с начальственным видом, в костюмах, и курили. Мне наша гостиница представлялась обиталищем сказочных героев, чертогом всемогущих. Мама как-то раз подробно объяснила мне, что в нашей Советской стране жить в гостинице имеет право далеко не каждый человек, а только очень немногие. Их называют «командированные», у них есть специальная бумага, и только она, бумага эта, дает право поселиться в гостинице.
– А если ты придешь, тебя пустят в гостиницу? – спрашивал я. – Ты же заместитель редактора газеты.
– Меня, Саша, и подавно не пустят, – говорила мама как о чем-то само собой разумеющемся. – Я ведь в городе живу, я местная. А гостиница селит только тех, кто издалека.
– Из Москвы?
– Не обязательно из Москвы, откуда угодно. Но только не из Егорьевска. И только по специальному удостоверению. Для всех других людей в гостинице мест нет.
Катя предвкушала новую жизнь, у нее впереди были приключения: поездки в особенный, волшебный город с удивительным названием, которое взрослые произносили с восхищенным выдохом: ВэДээН – Ха-а! Потом – первый раз в первый класс, и главное – у нее впереди была жизнь не где-нибудь, а в квартире!
До этого никто и никогда в нашей семье не жил в квартире, чтобы у тебя и батареи, и ванна, и теплый туалет зимою, и вода из-под крана, хочешь – горячая, хочешь – холодная. Это представлялось неким совершенно иным образом существования, иной разновидностью бытия. Как где-нибудь за границей. При капитализме, в общем, о котором почему-то мечтали как о чем-то недосягаемом все-все, даже партийные.
Папа с мамой сначала жили в общежитии на Ленинских горах, когда учились в МГУ, потом, уже после распределения в Вологду, – в бараке, где у нас были две проходные комнаты, и в спальне мамы и папы стоял умывальник, как в стихах про Мойдодыра, – латунный бидон с носиком, по которому надо долбить снизу вверх, а под ним – деревянная тумба, в ней, за занавесочкой – поганое ведро… Для меня и Кати – горшки на полу, а взрослые ходили в общий туалет на первом этаже барака.
Когда я дважды кряду, еще младенцем двухлетним, заболел двусторонним воспалением легких, старый врач безо всякой надежды посоветовал бабушке: «Если хотите, чтобы он у вас не умер, то перевезите его в бревенчатый дом с печкой, чтоб воздух сухой был и хорошо прокаленный, без микробов».
И мама с папой отправили меня с бабушкой в Егорьевск, когда мне было два года с маленьким хвостиком, и я помню, как мы с бабушкой лежали на верхней полке поезда, мне было страшно, а за окном проплывал Ярославль – так люди рядом с нами говорили.
А осенью того же 1966 года умерла мамина мама Маша, которая жила в избе вместе с бабушкой и тетей Лидой. Тогда в Егорьевск нагрянули и родители мои, «по пути из Москвы в Москву»: все-таки Егорьевск ближе к Москве, чем Вологда, в которую их спровадили из столицы после МГУ. Егорьевск – это уже Московская область, а значит, московская прописка и шанс переехать совсем вплотную к Москве, а там, через сколько-то лет – глядишь, и москвичами настоящими стать, полноценными.
И вот они с Катей будут жить в собственной отдельной квартире со всеми удобствами, почти в Москве!
– А ты бы осталась, если бы можно было? – нудил я.
– Не-а, – отвечала Катя беззаботно, и я с тоской завидовал ей.
Еще и потому завидовал, что чувствовал: я буду скучать, а она – нет. Я не хотел скучать в одиночку.
