Весь повседневный беспредел остался в прошлом, в семидесятых – начале восьмидесятых. Но подумать горько, сколь много юных душ, загубленных в неуемной вражде между новым и старым городом, между отдельными кварталами внутри этих городских половинок, снесли в годы моего детства и юности на Егорьевское кладбище! И не сказать ведь, что была эта вражда бессмысленной: для очень многих она стала единственным, вполне понятным и подходящим смыслом жизни. И – ее итогом, увы.
А еще примерно тогда же, в семидесятом, а может, чуть раньше, в первом из двух тогдашних микрорайонов построили новую школу, кажется – номер двенадцать. И должна она была стать самой-самой передовой во всем городе, не говоря уж о районе. С двумя белыми корпусами, с галереей между ними. Это слово – «корпуса» – в Егорьевске произносили многозначительно: мол, не просто какие-то там здания, а корпуса-а! Стекло, бетон, блеск, красота. «В стиле модерн», – говорили взрослые с умным видом.
Директором образцово-показательной двенадцатой школы стал дядя Леша Первухин, фронтовой друг моего двоюродного или даже троюродного дяди Васи Коврова. К ним, к дяде Васе с тетей Ниной и ее сестрой, безмужней тетей Ларисой, мы с бабушкой иногда ходили в гости, а заодно и помыться (был у них в обширной избе газ, титан с горячей водой и ванна с толчком в придачу, а еще – целых две собаки: одна на переднем, а другая – на заднем дворе). Дядя Леша Первухин взял дядю Васю к себе в завучи, а сам вскорости перешел в совсем уж большие начальники – в гороно, это казенное слово порой проскакивало в разговорах взрослых.[13]
Дядя Вася «по наследству» временно исполнял обязанности директора самой лучшей в то время егорьевской школы, хотя и был беспартийным. Когда мы с бабушкой остались одни, дядя Вася и дядя Леша стали чуть ли не каждый день приходить к бабушке, они сидели в саду и пили водку – всегда одну бутылку на двоих, не больше. Бабушка разрешала им закусывать яблоками, огурцами и зеленью, за что дядя Вася и дядя Леша долго и нудно благодарили ее у ворот, на прощанье.
Мне было очень интересно послушать их разговоры о войне, но бабушка не пускала меня, говорила: «У них свои тары-бары, они пьяные».
Вовсе даже не были они пьяные – ну, по сравнению с соседскими дядей Мишей и дядей Витей, с дядей Риголетой, что жил за Домом пионеров. Да-да, прозвище у этого юркого, изломанного и длиннорукого мужичка было именно такое – Риголета. Я спросил как-то тетю Марину Князеву: «Теть Марин, а почему вы все его зовете Риголетой?» – «Потому что он горбатый, а все горбатые – риголеты».
Ни разу не видел я дядю Васю таким качающимся и падающим, как дядю Риголету, дядю Мишу Князева или дядю Витю, но с работы почему-то выгнали не их, а дядю Васю. Сначала плачущая тетя Нина, забегавшая к своей крестной (а крестной ее была наша тихая отшельница за стенкой, тетя Лида), «жалилась», что дядю Васю из-за водки снова перевели в завучи, потом – в простые учителя математики, потом – и вовсе заставили уйти. «Почему, бабушка? – допытывался я. – Вон, дядю Витю из конюхов не выгоняют из-за водки, а дядю Васю уволили. И дядю Риголету с фабрики обувной не выгоняют». – «Потому что им можно пить водку, а дяде Васе – нельзя, – объясняла бабушка. – Он в школе работает, да еще начальником, хоть и беспартейный».
Они сидели потом у бабушки в избе, дядя Вася и дядя Леша, пили водку и закусывали принесенными с собой помидорами (уже похолодало, в саду не больно посидишь, замерзнешь на лавочке). На этот раз – много пили, долго. Я ползал в их ногах, дудел паровозом, садился на колени то к одному, то к другому.
– Зачем ты со мной так, Алексей? – рыдал дядя Вася, голова его моталась в пьяных слезах из стороны в сторону. – То в завучи, ну – ладно, хрен с ним, потом в учителя, а теперь уволил. Мы же с тобой войну прошли…
– А што я могу, што? Скажи! – кипятился дядя Леша. – На тебя в горком каждый раз пишут, што я могу? А? Мне приказали, ты же фронтовик, понимать должен, приказ есть приказ!
Потом уволили из гороно и дядю Лешу, и они снова пили водку у бабушки. Оба плакали. Я так любил в тот момент и дядю Васю, и дядю Лешу…
Как-то дядя Вася пришел к бабушке почти что трезвый («Пивка только выпил, Оля, в “Ветерке”»), принес почему-то майонез в стеклянной баночке… Сказал, что все-таки устроился на работу в ПТУ, да не в городе, а в каком-то большом селе, ездить туда не близко. А дядю Лешу Первухина опять взяли в большие начальники – куда-то в исполком, потому что он «партейный». Бабушка радовалась за дядю Васю, хвалила его.
А потом сказала, помявшись:
– Ты бы, Вась, когда трезвый будешь, взял бы моего Саньку с собой на мотоцикле за грибами, а? В коляску бы посадил…
Даже мне было заметно, что дядя Вася обижается на бабушкины слова: «Когда трезвый будешь». Он еще не поставил на себе крест, не
