На мою долю оставались мышата. Какими потайными ходами проникали они в горницу и спаленку-столовую – непонятно. Только, встав поутру и шлепая босыми ногами по холодным домотканым половикам, я вдруг видел катившиеся по полу серые и черные шарики… Это и были мышата. Затаив дыхание, боясь опоздать, я хватал веник и что есть мочи бил, бил. Потом брезгливо брал мертвого мышонка кусочком газеты, чувствуя пальцами его ребра, бросал в таз на кухне. И всякий раз почему-то приговаривал при этом: «Чем в таз, лучше – в нас!»
Эту поговорку бабушка повторяла, когда подъедала какие-нибудь остатки, и мыши тут были совсем ни при чем.
Значит, скоро я увижу в нашем доме крыс – я верил в это, я уповал, что приключение состоится, что бабушка не обманывает меня.
Я выходил на улицу, озирался. Солнышко слепило сквозь листву плакучей березы, впереди, там, где проходила центральная улица Советская с большим движением, маячил белый фанерный «Серп и Молот», огромный и нелепый. Возле бывшего дома стариков Мазиных, что справа от бабушкиного, сидел на дверной приступке пьяненький дядя Миша с серым котенком на коленях, чесал ему животик и улыбался.
– Как его зовут, дядя Миша? – спрашивал я соседа.
– Дымо-ок, – протяжно, любовно говорил дядя Миша. – Особый он, Саня. Особый этот котик. Ни за поллитру, ни за какие деньги его не отдам.
У дяди Миши, если верить ему, все было особое. Например, мотоцикл «Восход», который дядя Миша взял совершенно разбитым у друзей из милиции, а потом денно и нощно перебирал его «от и до», сваривал что-то своим сварочным агрегатом, утащенным со стройки, а мы вместе с Ленькой и Пашкой смотрели на снопы искр, мечтая стать такими же «рукастыми мужиками», как дядя Миша… «Особый будет мотоцикл, вот увидите!» – подмигивал нам дядя Миша.
Делал-делал, и вот – пожалте, ездит теперь на мотоцикле, да с коляской, все ему завидуют. Положит, бывало, два огромных мешка пустых бутылок в коляску и едет себе в пункт приема стеклопосуды, что неподалеку, в соседнем квартале. А мы – я и кто-то еще из малышни – бежим вослед, визжим от радости за дядю Мишу. Он подъедет к приемному пункту, газанет с треском на пугливых бабок, стоящих в многочасовой очереди с двумя-тремя бутылками, взвалит мешки себе на плечи – на каждом по мешку… Естественно, идет без очереди, говорит на ходу: «Я по гривеннику сдаю» – его и ведет, минуя окошко, прямо в ларек, через дворик, обрадованная приемщица. Так-то, по расценкам, бутылка – двенадцать копеек.
А потом выходит из дощатого ларька и вертит у всех перед носом красной десяткой с Лениным.
– Ух ты, сколько сразу денег получил! – аж темнеют лицами от зависти бабульки.
– Вина надо больше пить! – кричит назидательно дядя Миша.
На радостях сажает в опустевшую люльку нас, прибежавших за ним мальчишек, довозит вокруг квартала до дому, а уж потом едет за вином (это себе) и мороженым для Пашки и Леньки, а тете Марине покупает квадратный тортик с большими кремовыми цветами. Правда, один раз тетя Марина врезала этим тортиком по красному от вина лицу дяди Миши, мы с бабушкой слышали его укоризненно-истошные крики: «Ты что, совсем сдурела? Он рупь сорок четыре стоит, лучше бы я еще бутылку красного взял!»
И вот теперь – особенный котенок у дяди Миши.
– Почему он особенный, а, дядь Миш? – спросил я безо всякого интереса.
– Да уж особенный, Саня.
– А он сильнее крысы будет, когда вырастет?
– Знамо дело, сильнее! Он этих крыс у-ух как давить будет! У-ух как!
И все трепал котенка по загривку.
– А вы знаете, дядь Миш, что скоро у всех крысы будут? Из-за поросенка.
– Зна-аю, – блаженно жмурился дядя Миша. – У всех будут, а у меня не будут. Вот он, Дымок, их не пустит.
Позади соседа, за дверью, слышались быстрые, легкие шаги, дверь распахивалась, появлялась распаренная от жаркой плиты, задиристая и бойкая тетя Марина.
– Щи иди лопать, – весело пинала она супружника. – Санек, пошли с нами щи есть! А?
Я отнекивался, бабушка строго-настрого запретила мне без ее ведома есть что-то у чужих. Да и щей мне никогда не хотелось.
Этот кочан капусты, из которого щи, тетя Марина сегодня утром ловко выцыганила у шофера грузовика, тормознувшего возле нашей «бассейны» залить воды, – как и все шоферы это делали, почему-то из множества городских колонок облюбовав с незапамятных времен именно нашу. Над бортами изъездившегося «газона» высилась зеленая капустная гора…
Тетя Марина выскочила в халате нараспашку, уперла руки в боки и начала задорную перепалку с молодым мужиком, стоявшим на бампере и согнувшимся под капотом. Я наблюдал из окна, и донеслось до меня:
– Слышь, ты, языкатый? Скинь кочаник!
Парень окинул взглядом ладную, крепкую тетю Марину, помедлил, но, не отыскав возражений, полез на борт. И вот – летит ядреный, как сама тетя Марина, кочан, да прямо ей в руки…
– Ну, Маринка, ну, пройда, – кипятилась бабушка, видевшая, как и я, всю эту сцену в окно. – Я так не могу, ей-богу, хоть убейте. Я лучше черный хлеб с со́льцуй есть буду, но просить не пойду!
